Книга Хозяйка Мельцер-хауса, страница 27 – Анне Якобс

— Ну, если уж ты хочешь непременно узнать, Ханна, – произнесла Августа, разглаживая очередную скатерть. – Прежде всего они жутко грязные. Гансль рассказал, что, когда они проходили через их деревни, увязли по колено в грязи. Русским это нравится. А их женщины ходят в таких забавных платьях и выглядят в них, как грелка на чайник. А еще Гансль говорил, что под одеждой они ничего не носят. Однажды он лежал с одной русской бабой на печи…

— Ну, это уж он загнул, – покачала головой Брунненмайер. – Как можно лежать на печи? В лучшем случае можно посидеть, и то сожжешь себе задницу. Небось Гансль рассказывал это, приняв на грудь.

Августа нашла, что на это ответить.

— Гансль рассказывал, что печи в России кладут большими и широкими, так, как у нас это делают для выпечки хлеба. И ночью, когда огонь потухнет, печь еще остается теплой, так что на ней может спать всей семьей. Вместе с кошками и собаками. Вот так там, в России, Ханна.

— Ничего себе, прямо на печи, как буханки хлеба, – хихикнула Эльза. – Да еще с кошками и собаками. Фу!

Августа перестала гладить и подняла голову. Ни Эльза, ни Брунненмайер ничего не слышали, но тонкий слух Ханны уловил плач младенца.

— Ну вот, госпоже опять надо бежать к ним. – Августа высоко подняла брови. – Отослала всех кормилиц, сама хочет кормить детей. Ну посмотрим, насколько ее хватит. Их же надо прикладывать к груди каждые четыре часа, а то и чаще. И так день и ночь. Слава богу, что у меня только один…

— Да только бы с голоду не умерли, эти маленькие козявки, – сочувственно произнесла повариха. – Двое детишек – так и кормилиц должно быть две, я так думаю, но молодая госпожа упряма и своенравна…

— Ну, наберется еще ума-разума, – сказала Августа, складывая простыню. Она немного постояла, глядя на звонок в ожидании, что сейчас ее позовут. Ничего такого не произошло, и она, пожав плечами, продолжила глажку. «Жаль, конечно, – подумала она, – что молодая госпожа так решительно настроена против своей свекрови. Той скоро совсем придется поджать хвост, и все в доме будет так, как захочет юная Мельцер. Свекровь со всем смирится, ведь она мягкий человек, спорить не любит».

Ханна рьяно отчищала серебряные щипцы для сахара, она страшно разозлилась на Августу – та всегда безбожно врала. У молодой госпожи Мельцер, когда-то сидевшей вместе с ними здесь, на кухне, было доброе сердце. Никто не знал это лучше Ханны, потому что именно ей Ханна была обязана своим теперешним положением.

— Молодая фрау Мельцер, конечно, расстроена тем, что ее муж сейчас на войне, – заметила она.

— Ну и что? – тут же вскинулась Августа. – А почему ей должно быть лучше, чем нам? Моего Густава забрали сразу в начале войны, а вскоре и бедного Гумберта.

— Да, Гумберта! – воскликнула Эльза. – Фрау Брунненмайер, ну почитайте же нам, что он все-таки написал. Не понимаю, почему вы всегда делаете из этого тайну. – Повариха только отмахнулась. Письмо с фронта адресовано ей и больше никого не касается. Ну, а приветы она уже всем передала. – Значит, ему приходится спать в конюшне? – язвительно произнесла Эльза. – И чистить грязную лошадиную шкуру. Бедняга, но он должен радоваться тому, что не лежит, как другие, в окопе. Так он во Франции? Или в Бельгии? А может, вообще в России? – продолжала любопытничать Эльза.