Книга Викинг и дева в огне, страница 28 – Галина Емельянова

Конечно, хитрая девка, умолчала, что это пастух обрядился в козлиную шкуру, и щупал ее голый зад

— Да спите уже, неугомонные, — осадила их мать и скоро все уснули. Северин, вернулся в избу. В ней стоял тяжелый дух: дегтя, кислой капусты и чеснока. Вынул из печи чугунок с остатками снеди, и, поев, уснул прямо за столом, положив голову на руки.

Конечно, искать кого-то в лесу после такого снегопада бесполезно. Буран все следы замел, сани староста не дал, мол, всего двое, и одни в починке.

Вернулись в город несолоно хлебавши.

По боярину и боярыне тризну справили, похоронили. Гордею Симеоновичу младенца спасенного и кормилицу Василисину привезли.

Северин отправился посоветоваться к тысяцкому. Рассказал о Василисе и татях.

— Да, дела, — Ярец на куске бересты нарисовал острог, в котором, скорее всего скрывались разбойники.

— Тебе может, уже и не надо, а Северьян Сигурдович? Мы как-нибудь сами, клич кинем, прибыток посулим. Да и боярин Сударов, брат убиенного, обещал, что гривнами не обидит.

В тереме тысяцкого царили уют и чистота. Северин даже иногда представлял, как они с Василисой заживут в таком вот доме, где детский смех, и любовь.

От мечты, ничего не осталось, только месть. Змеей свернулась внутри, и исподтишка жалила сердце, ядом отравляла душу.

Ярец не обманул. Собрали около тридцати мужиков, пять саней, кто конными, а еще двое из дружины князя, те самые варяги, уцелевшие в бурю. Парни уже обзавелись семьями, жили у русских жен, и всем были довольны. Северин не ходил к ним в гости, он не хотел ворошить прошлое, слишком много горьких воспоминаний с этим связано.

Погода дарила ясные дни и морозец, снег хрустел под полозьями. Тысяцкий тоже отправился в поход, и Северин иногда садился в его сани, отогреваясь, под сшитым из волчьих шкур, пологом.

Он родился, в темную бурную ночь на отцовском драккаре, когда мать возвращалась вместе с отцом из похода в теплые земли. И мягкость звериных шкур своего первого ложа помнил отчетливо, и от волн спасали, и от холода. Дарили тепло, то, что не подарила мать. Он не хотел бы жену — воительницу. Если бы даже остался жить в родных фиордах, и ходил в походы с Гарольдом конунгом, жена ждала бы его дома. Милая, веселая, нежная. Как Василиса.

Варяг проснулся оттого, что сани встали.

— Вот, — еле сдерживая громоподобный бас, возвестил Ярец. — Здесь засаду оставим, если они к реке рванут, а сами их крошить пойдем.

— Остался бы ты тысяцкий, ведь не отрок уже и не юноша.

— Да, что ты? А я и не знал. Я за смертью не гонюсь, а вот ты, похоже, очень даже.

Так что слушайся, я тут голова! — Тысяцкий надел на свои могучие плечи кольчугу, на войлочную шапку, шолом, взял в руки палицу. И стал похож на былинного богатыря, о чьих подвигах пели сказители — бояны.

— Мы люди не гордые, впереди лучники пойдут, и с не простыми стрелами. — И Ярец подмигнул Севверину.

Погост с высокими кольями, в руку толщиной, без единой щели. И их все же заметили. За частоколом поднялась суета, запахло костровищем, видно ставили котлы с водой, чтобы кипятком ошпарить идущих на штурм воев.

Но на штурм никто сразу и не кинулся. Стрелы с зажженными фитилями градом посыпались на укрытые соломой крыши, на сараи и амбары.

«Конечно это не то, что в избе задыхаться от смрада. — Подумал Северин. — Но тоже хорошо».