Книга Викинг и дева в огне, страница 38 – Галина Емельянова

— Пригляд говоришь? — варяг ловко подскочил к парню и вцепился тому в ухо. — Вынюхиваешь, значит, а помнишь, что доносчику первый кнут?!

— Эх, Северьян Сидорович, я на вас молиться должен. От смерти спасли, кормите, поите, вожжами не охаживаете. Вы же самый добрый хозяин. Таких, еще поискать в граде.

Парень искренне улыбался, даже не пытаясь освободить уже малиновое ухо.

Когда уже возвращались домой, Северин на коне, Прошка пешком рядом, воин спросил: «Ты с нянькой в сговоре?»

— Нет.

— Побожись!

Как раз проезжали собор святой Софии, слуга истово перекрестился.

Конец зиме. Днем веселая капель, чириканье переживших зиму воробьев и трель синиц. Синица птаха малая, да не простая, своим пеньем пророчит радость или беду. А уж на погоду гадать по ее пению, самая верная примета: «Если синица свистит, то будет ясный тёплый день, а если она пищит, то ночью будет сильный мороз».

Рука у Северина зажила, и он снова мог делиться с воями умением сражаться двумя мечами сразу: по одному в каждой руке. К Любаве не ходил, мучил тело боем с дружинниками, и даже иногда с самим князем. Тот тоже разгонял тоску кручину — жена так и умерла родами.

Уставал варяг так, что валился вечером на лавку и спал до утра, без снов.

Пришел как-то крестный, отец Нектарий, пытался утешить душевную боль своего крестника. Помолились вместе, став на колени перед иконами в красным углу.

Потом поминали усопших. Шла Родительская суббота. Маленький худенький попик, с жидкими волосами и редкой бородкой, смотрел такими жалостливыми глазами на варяга. Так не всякая баба участие выразит. Но плакать варяг не умел. Видно, выплакал все слезы в детстве. Кутья в горло не лезла, пил один компот. Отец Нектарий ушел, так и не дождавшись от варяга покаяния: ведь уныние есть грех.

Мишаня появился в княжьем дворе неожиданно. Чем — то он напомнил самого Северина в детстве — уж больно был мал и худ. Совсем за зиму не вырос.

— Нашлась, — задыхаясь от бега, выпалил мальчишка.

— Кто? — Северин охаживал голыми руками подвешенный во дворе кожаный мешок с песком.

— Васята! С тебя гривна серебром, — закончил он говорить уже в объятьях варяга.

— Где? Здесь в городе? В деревне?

— В детинце она, у дядьки в доме. Ты грамотку — то писать будешь?

Северин, качаясь словно пьяный, отрицательно помахал головой, поставил отрока на землю.

— Пошто?

— Не умею.

— Тогда с тебя еще векша, — важно подбоченясь, ответил Мишаня.

Но доверять свои сердечные дела мальцу несмышленышу Северин решился не сразу. Пошел к себе в дом, нашел и гривну, и векшу. А бересту отрок сам принес.

Молчал воин долго. Нянька уже квасом и пирогами доброго вестника обкормила, а варяг только и решился.

— Пиши, что сватать приду, пусть никому себя не обещает.

Мишаня вприпрыжку убежал, засунув за пазуху тройку расстегаев, а нянька стала собираться. Слышно было, как на женской половине дома, баба стучит крышкой сундука. Собиралась долго, а как вышла, Северин с удивлением увидел на ней только новый платок поверх кики. А как была в темно — коричневой поневе, да в стеганой душегрейке, так и осталась. Своих саней у варяга не было, ждали посланного за ними Оглоблю.

Нянька прела в нарядах, но терпела. На крыльцо даже не вышла, такая важная и торжественная, что и не подступишься. Варяг и не осмелился. Нет ничего хуже ожидания.