Книга Апрельское, или Секрет забытого письма, страница 101 – Елена Тюрина

Участковый повёл плечами и ответил:

— Помню ту историю. Георгий Богорад. Нашли его в конце марта, как потеплело. А смерть наступила предположительно в самые морозы — январь-февраль. Судя по трупу, от переохлаждения, так как аккуратно была снята одежда. «Парадоксальное раздевание». Это такое явление, при котором человек, замерзая, чувствует невыносимый жар и поэтому раздевается. Печка, судя по всему, обратную тягу давала, потому что вся кухня в саже, дым попёр, вот он и не топил её. Так и замёрз. Парня можно понять. Никому не пожелаешь родного отца похоронить. Жаль, что человек умер именно вот так, что аж палец сгрызли мыши. Сколько таких людей одиноких, забытых. Порой очень хороших людей с тяжёлой судьбой. Жалко.

Макса на носилках грузили в скорую. Я на ватных ногах подошла. Он тут же взял меня за руку.

— Вот это мы адреналинчика хапанули, да? — подмигнул и улыбнулся, но как-то совсем не весело. А потом тихо добавил, глядя мне в глаза: — Ещё раз убеждаюсь, что любая встреча предопределена свыше.

Я знала его жену только по тем видео и воспоминаниям других людей — мамы Максима или его племянника Кирилла. Сам Макс если и упоминал об Алине, то очень скупо. Думаю, ему неприятно было говорить о ней со мной. Хотя, например, о других своих бывших он иногда рассказывал какие-то смешные истории. Любил ли он Алину? Наверняка да. Такие, как Макс, на нелюбимых не женятся. Тем более я помню, что его отец её критиковал. Возможно даже, что он не одобрял выбор сына и был против этого брака. Значит, Макс не побоялся пойти против воли отца — человека, от которого во многом зависел.

Раньше я больше всего не хотела стать второй, которую сравнивают с первой. Но оказалось, что ещё страшнее, когда соперницы нет в живых. Я понимаю, что она навсегда осталась в его сердце и у неё теперь не может быть конкуренток. Мои чувства к Алине были странным симбиозом жалости, интереса и ревности. Может быть, это нездорово, но я нередко думала о ней, и доводила себя этими мыслями до бессонницы. Мне было бы гораздо легче, если бы Максим поговорил о ней со мной. Спрашивать сама я не рискну. Вдруг мои вопросы причинят ему боль.

Непреодолимое желание увидеть Максима, убедиться, что с ним всё хорошо, что он на пути к выздоровлению, влекло меня в больницу. Но липкий страх, что он вновь повторит те слова о расставании, которые уже однажды сказал мне, сжимал душу в безжалостных тисках, пока я шла по пустому больничному коридору. Это была та же больница, только другое отделение... Я когда-то лежала в гинекологии, а Макс попал в хирургию.

Остановилась в дверях палаты. Они были настежь отворены и меня никто не замечал. Окно тоже оказалось приоткрыто. По палате гулял сквозняк. Максим пытался подняться с кровати, а Евгения Викторовна норовила надеть на его здоровую ногу чёрный комнатный тапок.

— Ма, не суетись. Я сам. Нянчишься со мной, скоро с ложки начнёшь кормить и в туалет водить, как в детстве.

— А что? Если надо, буду. Никто сильнее матери тебя никогда не полюбит!

— Это я уже понял. Вот годам к сорока-сорока пяти раздобрею на твоих харчах, Кирюха женится, Лёшка подрастет и уедет учиться, и будем мы с тобой вдвоем с кошками поживать.

— Да ну. Я столько не проживу, — отмахнулась Евгения Викторовна. — Выдумал тоже.