Книга На тринадцати ветрах. Книги 1-4, страница 491 – Жюльетта Бенцони

— Да... но они станут шуметь, будет лететь пыль, а моя сестра Евлалия больна. Вот почему я и не хочу вас пустить на второй этаж...

— Больна? Надеюсь, что не тяжело? – спросил Тремэн голосом, полным сочувствия.

— Не думаю. Она, видно, простудилась, когда ходила в Сен-Васт к мессе. Это было неразумно, ибо она уже плохо себя чувствовала, но ей так хотелось...

— А вы пригласили доктора? В нашей стороне есть очень хороший врач, и я с удовольствием направлю к вам доктора Аннеброна.

— Я слышала о нем много хорошего, но он живет слишком далеко. Если Евлалии станет хуже, я приглашу врача из Кетеу...

Гийом понял, что он побежден. Мадемуазель Може не отступила ни на шаг, и продолжать этот диалог возле лестницы становилось смешно. Но наверху находилась не только больная. Его чуткое ухо уловило разговор двоих, причем один голос явно принадлежал мужчине. Но это был не слуга, ведь он остался во дворе.

Он искал способ, как прорвать столь упорную оборону, когда наверху открылась дверь. Мгновение спустя раздались тяжелые шаги по скрипучим ступеням и показались ноги, обутые в башмаки с серебряными пряжками, вылезающие из-под черной сутаны. Священник! По лестнице спускался священник! Это был уже немолодой человек, высокий и худой, с большой седой бородой, закрывающей пол-лица, и в больших очках.

Заметив незнакомца, он собрался снова подняться по лестнице. Но потом передумал:– Мне очень неловко, мадемуазель Селестина! Я не знал, что у вас посетитель. Мадемуазель Евлалия хотела бы еще чашечку отвара. Он ей очень помогает...

Селестина благоговейно скрестила на груди руки:

— Слава Богу, ей получше! Я сейчас пойду все приготовлю, месье аббат!

Едва заметно улыбнувшись посетителю, священнослужитель уже гораздо быстрее поднялся, чем спустился, и, когда он исчез, Гийом не слышал больше ни шагов, ни голосов. Как будто тот остановился наверху лестницы, чтобы послушать дальнейший разговор. А мадемуазель Може, оставив свой пост возле лестницы, поспешила на кухню готовить питье для сестры, совершенно уверенная, что ретивый хозяин теперь уж не прорвет оборону. Тремэн понял, что ему ничего не остается, как уехать. Но он решил узнать кое-что еще.

— Вам следовало сказать мне, мадемуазель, что вашей сестре помогает священник, я бы не стал настаивать, – проговорил он добродушно... – Этот священник не приходится вам родственником?

— Нет. У нас никого родных не осталось, – проговорила она, поднимая тяжелый медный чайник, чтобы налить кипяток в маленький чайничек для отваров. – Аббат Лонге, которого вы только что видели, наш старый друг, он был когда-то викарием в кафедральном соборе в Кутансе. Во время Революции он вынужден был бежать на остров Джерси и лишь недавно вернулся оттуда. Мы так одиноки, что с радостью приняли его у себя, пока он не найдет новый приход.

Когда она говорила, Гийому показалось, что она пересказывает затверженный урок. Слова следовали одно за другим, без передышки. Он подумал, что стоит дать ей выговориться до конца.

— Но разве вы не сами выбрали такое одиночество? Я, кажется, слышал, что вы прежде всего хотели жить в стороне от людей.

— Конечно, конечно! Это из-за моей сестры. Вы знаете, месье Тремэн, когда-то она была очень красива, но теперь она никому не хочет показывать свое лицо. Кроме меня, конечно. Полученные ею раны были столь глубоки, что под страшными рубцами только глубокая нежность сестры может разглядеть ее чистую душу. Ей было бы невыносимо жить среди других людей: ведь трудно спрятаться от праздного любопытства. Вот мы и поселились здесь...