Книга На тринадцати ветрах. Книги 1-4, страница 675 – Жюльетта Бенцони

— Иначе и быть не может, если ты так рисковал! Ты хотя бы представляешь, что тебя ожидает по возвращении?

— Догадываюсь, хотя отец никогда меня и пальцем не тронул. Пусть он нещадно меня бьет, я все равно буду доволен тем, что приехал сюда. Я должен был приехать и сказать тебе: он никогда не женится на Лорне! Никогда, ты слышишь?

— Почему? Она потеряла ребенка?

— Лучше! Лорна никогда не была беременна. Возможно, она в это искренне верила, потому что доктор Анбрюн говорил об истерической беременности. Но в «Тринадцати ветрах» никакой младенец не родится.

И как только Лорна поправится, отец устроит так, чтобы она уехала.

— Когда поправится? Значит, она больна?

— Вероятно, даже достаточно серьезно.

Артур коротко рассказал о последних событиях дома и закончил так:

— Поэтому я и приехал. Я хочу забрать тебя с собой. Я мечтаю о том, чтобы ты была дома на Рождество! Вспомни о том, что говорил отец. Мы вместе — листок клевера, а он его основание. Если оторвать одну часть листа, остальные долго не проживут.

— Неужели ты считаешь, что я об этом не думаю? Но, Артур, я не могу нарушить свое слово. Я сказала, что не буду жить в доме «Тринадцать ветров», пока Лорна находится там. Ты можешь счесть меня непреклонной, но Лорна твоя сестра, как и я... Полагаю, тебе придется запастись терпением. Я не смогу провести с вами Рождество. Во всяком случае, в этом году.

— Почему бы тебе не сказать мне правду? Ведь ты не вернешься, даже если Лорна уедет, так? Это из-за твоего мужа? Мы теперь тебя недостойны?

В хриплом голосе Артура прозвучала такая горечь, что молодая женщина перестала сдерживать свою нежность. Протянув к нему руки, она привлекла брата к себе.

— И ты уже об этом знаешь? Ну какой же ты глупый! Как ты мог подумать, что я не стану вас больше любить, тебя, отца, Адама и всех остальных? Я бы отдала свою руку за возможность вернуться к вам. Но ты должен понимать, что есть долг, который необходимо исполнять.

С внезапной яростью Артур высвободился из нежных объятий сестры.

— Ты говоришь о долге, но думаешь о любви! Ты его любишь, этого... этого...

— Не подбирай оскорбления, о которых ты потом пожалеешь. Разумеется, я его люблю. Иначе к чему все эти месяцы скитаний, которые, впрочем, далеки от завершения? Но ты даже не представляешь, насколько я рада твоему сегодняшнему появлению.

— Почему сегодняшнему?

Элизабет поднялась с канапе и, скрестив на груди руки, сделала несколько шагов по комнате, опустив голову, словно подбирала подходящие слова, которые не слишком больно ранят брата.

— Потому что... я пообещала отцу, что предупрежу его, как только соберусь покинуть Байе. Ты скажешь ему об этом вместо меня: слова всегда менее опасны, чем письма.

— Ты собираешься уехать?

— Мы собираемся уехать... И это «мы» я употребила не как августейшая особа. Поверь мне, речь идет о нас обоих, — добавила Элизабет с полуулыбкой.

— Это значит, что он здесь? Твой... муж?

— Нет. Пока нет. Он навещал меня месяц назад после того, как три раза чудом избежал ареста. Поэтому он уехал в Нормандию, пытается собрать своих сторонников. Я полагаю, что это оказалось намного труднее, чем ему обещали. Есть те, кто считают его умершим в Тампле, те, кто устали от сражений, и те, кто не уверены в его королевском происхождении и из трусости повторяют клеветнические слова графа Прованского о том, что он — сын Ферзена... Эти хуже всего! Это ему вынести труднее всего, эти слова причиняют ему самую большую боль. В последний раз, когда я его видела, он был уставшим, обескураженным... Я знаю, что он скоро вернется, и делает это для того, чтобы отправиться в Англию к тем людям, которые помогли ему перебраться во Францию, и там ждать более благоприятных обстоятельств.