Книга Интриги Марии. Книги 1-2, страница 3 – Жюльетта Бенцони

Подстрекатель же получил награду, соразмерную оказанной услуге. К нему перешли имущество и часть постов Кончини. Несколько месяцев спустя Шарль д'Альбер де Люин, из знатной, но весьма бедной провансальской семьи, происходившей, кстати сказать, именно из Флоренции, женился на дочери одного из самых влиятельных вельмож Франции и Бретани, Эркюля де Роана, герцога де Монбазона и пэра Франции. Иными словами, на Марии. Ей было семнадцать лет, ему — без малого сорок… Медовый месяц они провели в Лезиньи.

Между тем молодая вдова так спешила сюда отнюдь не для того, чтобы предаваться воспоминаниям о первых днях своего замужества, замок нравился ей, но никаких особенных чувств не вызывал. Люин оказался для нее первым наставником, более приятным, нежели обычно бывают мужья, к тому же он не был лишен привлекательности, и пять прожитых вместе лет они неплохо ладили. При этом любовь к роскоши и жизни на широкую ногу связывала их больше, нежели дети — мальчик и две девочки, — родившиеся от их союза. Со своим супругом Мария открыла страсть к любви, но уже тогда она знала, что тускловато-дружеские чувства, которые она питала к нему, лишь крайне отдаленно напоминали те чувства с большой буквы, о которых мечтает любая женщина. Вот почему и вдовство вызывало в ней лишь легкую печаль, тем более что в последнее время чрезмерная гордыня Шарля, его мания величия и стремление навязывать свою волю всем, включая короля, превратили его в точную копию Кончини. Он умер на войне, но от болезни и бесславно, успев, однако, при осаде Монтобана выставить на посмешище шпагу коннетабля, незадолго до того выклянченную у Людовика XIII.

Едва карета остановилась у парадного подъезда, освещенного фонарями и светом из окон, Мария спрыгнула на землю, не ожидая ничьей помощи, и быстрыми шагами, так, что Элен едва поспевала за ней, направилась к дверям, неопределенно махнув рукой в сторону мажордома и нескольких лакеев, согнувшихся пополам в приветственном поклоне. Она дошла таким образом до своей спальни, где огонь весело горел в камине из резного порфира, напоминавшем церковный аналой. Сбросив с себя подбитый мехом чернобурки плащ, она упала в ближайшее кресло, метая молнии взглядом.

— Проклятие! — воскликнула она. — Так поступить со мной, а ведь еще совсем недавно он утверждал, что любит меня! Я заставлю его пожалеть, пусть даже мне придется потратить на это всю жизнь!

Она приподняла до колен свои черные юбки, подвинув к огню ножки безупречной формы в чулках из белого шелка, расшитого ярким рисунком по испанской моде — тайный протест против мрачного цвета траура, — некоторое время с удовольствием разглядывала свои ступни, затянутые в высокие замшевые ботинки, украшенные красными бантами, после чего внезапно рассмеялась, и комната наполнилась веселым хохотом, совершенно не вязавшимся с трагическим выражением, не сходившим с ее лица в течение всего пути. Однако такая смена настроений говорила о назревающей буре, и камеристка, видавшая и не такое, сперва подобрала с пола плащ и положила его на кровать, затем встала позади кресла, чтобы снять угрожающе покачивающуюся шляпу, и, наконец, достала из флорентийского шкафчика из дерева ценной породы красно-синий муранский флакон с испанским вином, наполнила бокал из такого же стекла и подала его Марии. Смех все еще звучал, но уже более отрывисто, будто переходя в рыдания. Лицо ее теперь было залито слезами.