Книга Не обожгись цветком папоротника, страница 74 – Арина Бугровская

Щёки Маниши вспыхнули розовой краской, она опустила ресницы, а потом не выдержала смущения, вскочила на ноги.

— Пойдём. Там дед Добрыня что-то интересное рассказывает.

Лану совсем не хотелось куда-то идти, но возражать не посмел. Молча пошли, не думая куда, ноги сами выбирали путь…

— … Такую силу трава вбирает в нонешную ночь, что может с одного места на другое передвинуться. Но особая сила у цвет-огня, у папоротника. Распускается лишь один раз в году. О самую полночь. Вдруг проснётся, засветится почка папоротника красной искоркой, а потом с громом-молнией раскроется в цветок-пламень. Ярко задрожит, зальёт всё вокруг. И увидеть-то не всякому дано, а уж сорвать его, дотронуться, на то удача большая нужна. Но не спеши рвать тот цвет. А накройся платом и замри. И скоро будет всякая травка — растеньице мимо того папоротника пробегать. Пробегать и шептать — нашёптывать как её зовут и для чего предназначена. Надо слушать, да запоминать, большую власть то знание даёт человеку. А потом не тяни, сорви цветок пламенный, коли сможешь. А то пропадёт, долго не светит — закрывается. Но всякой нечисти не любо то. Она и старается погубить — отнять цветок заветный. Страшно закричит, загрохочет, тут нужно в ладонь его спрятать, да бежать, не оглядываться. Коль оглянешься — погибнешь. Коли донесёшь — все клады, камни самоцветные земля откроет. Над всею животиной будешь власть иметь, потому как понимать язык зверей станешь…

И вновь, как и в другие вечера, самые любознательные во все глаза смотрят на старого Добрыню, слушают его неторопливые сказы.

Малой с Ёрой рядышком, как и всегда, глаз не сводят со старца.

— Эх, — шепнул Малой, — вот бы нам поискать.

— Может, сходим?

— Батька наказал, чтоб домой рано возвращался.

— Ну да, мне мать тоже. Нынче никак нельзя.

— А завтра поздно будет.

Тут Малой заметил подходивших к их компании брата: с девицей — раз, с венком на голове — два. В первое мгновение он оторопел: от кого, от кого, а от Лана такого не ожидал, а потом не выдержал, толкнул локтем друга, указывая на брата, и оба прыснули со смеху. Но тут же получили откуда-то сзади крепкие подзатыльники: «Цыц! Марш туда баловать!».

Туда, это к главному костру. Там всё громче и громче раздавались крики, песни, хохот.

Добрыня замолчал, поднялся, поклонился слушателям, попрощался и медленно побрёл в сторону селения. Вместе с ним засобирались старые и малые. Оставшаяся молодёжь будет всю ночь куролесить. Сегодня можно.

Маниша забеспокоилась:

— Пора домой. Тятька велел раньше возвращаться.

Лан наслышан был о суровой нраве старого мельника, который, говорят, водил дружбу с водяным, и сам не гнушался колдовства, а единственную дочь держал в строгости, поэтому сказал просто:

— Пойдём, я тебя провожу.

Маниша оглянулась:

— Мы с Баженой обычно ходим. Что-то её не видать. Предупредить хоть надо.

Лан промолчал, не зная, как сказать. Видел он Бажену чуть ранее. Её добрый молодец Ярослав увлекал в лес, якобы искать заветный цветок папоротника. Видел он растерянные глаза девушки и немного глуповатую улыбку. Теперь ищут, небось…

Маниша тревожно оглянулась. Ей стало не по себе. Уж очень непохожие, крикливые и шумные, стали её знакомые подружки и дружки. Вот у костра поставили обнажённую, укутанную цветами и ветками растений, Досаду. Считалась она одной из красавиц в селении. Одной, но не первой. Всё же первыми были Ярина и Агния. Но Агнии нигде не видать. А Ярина была особой девицей, поэтому сегодня ворожеей выбрали Досаду.