Книга Ворон Хольмгарда, страница 180 – Елизавета Дворецкая

— Но неужели ей не грустно? – как-то сказала Витислава, когда пришла посидеть в девичьей Сванхейд. – Уже так тепло, все цветет, скоро придет Ярилин день. Все гуляют, поют, будут выбирать себе женихов… Ведь ей только восемнадцать лет! Неужели ее это все совсем не трогает? Неужели она так и хочет просидеть одна всю жизнь? Да если бы она захотела – со всего света белого собрались бы самые лучшие женихи, князья и конунги, и стали бы здесь биться за нее!

— Бывают люди, для которых честолюбие всего дороже. – Сванхейд улыбнулась ее наивности.

Витислава заметно повзрослела за те два месяца, что прошли после рождения ребенка. После трудных родов, потеряв много крови, она целый месяц была слаба и только теперь окрепла. Если раньше в ней проглядывала девочка, не уверенная, что отвечает своему положению и может угодить своему суровому и прославленному мужу, то теперь в повадке ее появилась гордость, в походке – величавость. Теперь у нее был сын, и она знала: ни одна женщина на свете не могла бы подарить Свенельду лучшего.

От ребенка она почти не отходила, хотя он, слава богам, с самого начала был крепче матери и не давал особых поводов о нем тревожиться. Хорошо ел и быстро рос; Витислава кормила его сама, но ему не хватало, и каждый день к нему приходила Илетай: та уже собиралась собственного младшего отнять от груди и подкармливала племянника. До трех месяцев дитя нельзя показывать чужим, и Витислава с нетерпением ждала срока, когда можно будет пригласить гостей и похвастаться своим порождением.

— Он будто яблоко! – пошутила однажды Сванхейд, увидев молодую госпожу с чадом на руках. – Такой же румяный и налитой!

— Мне снилось яблоко, еще до того как я понесла. Большое красное яблоко на самой вершине дерева. Я знала, что это он – мой будущий сын. Придет время, и он будет вознесен высоко.

Сванхейд слегка прикусила губу: в Северных Странах ходит злая шутка о том, что обещание «самого высокого положения» может на деле означать высокую виселицу, но, конечно, она не была так бесссердечна, чтобы говорить об этом гордой молодой матери.

Темнело поздно, и недалека была пора, когда ночная тьма будет проскакивать между двумя зорями, будто боязливая черная лисица, и снова уступать место яркому летнему свету. Даже вечером легко можно было шить без огня, и лишь на ближнем ко входу конце длинного очага в гриднице разводили слабый огонь, чтобы дымом пахучих трав отогнать комаров, летевших в открытую дверь.

В это лето почти все видные люди из дружины Олава оставались дома. Даже Свенельда, к облегчению Витиславы, конунг никуда не услал, и тот мог день за днем сам наблюдать, как подрастает его сын. Этой радостью Витислава была обязана тем событиям, что всю весну порождали в гриднице много тревожных разговоров.

Их могло бы быть еще больше, но хазарина Самуила Свенельд до Хольмгарда не довез. Сидя в санях, тот простудился в первые же дни дороги. Человеку в его возрасте, привыкшему к более теплым краям, эта полная испытаний зима оказалась не по силам. Однажды днем у него началась горячка, и к вечеру, когда приехали в погост, из саней его пришлось выносить на руках. Всю ночь старик бредил на непонятном языке. Утром русы немного поспорили, как с ним быть. Оставить его под присмотром жителей ближайшего яла Свенельд отказался наотрез. Задерживаться, надеясь на выздоровление – тоже, ради одного старика он не мог сколько-то дней держать на месте сотню людей и лошадей. Пришлось положить в сани, закутав в шкуры, и ехать дальше. Посреди второго перехода тот и умер; когда это обнаружили – уже закоченел. Похоронами его заниматься никто не хотел, и Свенельд велел спустить тело под лед Валги. Так и осталось неизвестным, знал ли Самуил что-то о Гриме и стоило ли то, что он знал, хоть лысую белку. «Он мог не знать ничего, – утешал брата Велерад. – А проситься к Олаву, чтобы оттянуть свою смерть. По дороге мы бы остыли, он мог бы оплести Олава словесами, уговорить на выкуп…» «Надо было сразу прижечь, – бормотал Свенельд. – Может, узнали бы сего. А не узнали бы – один хрен и вышел».