Книга Хазарский меч, страница 192 – Елизавета Дворецкая

— Отчего же? – По лицу Хастена прошло нечто похожее на ухмылку. – Мой отец рассказывал, как они приносили в жертву Одину греков, когда брали их в плен в Амастриде и других городах.

Это напоминание о прежней силе и славе своего рода подбодрило его, и он взглянул в лицо Улаву; встретив его взгляд, Улав отметил, что пленник смотрит как будто не на него, а куда-то внутрь себя.

— И ты хочешь меня повесить на дубу и пронзить копьем? – с удивительным присутствием духа продолжал Хастен.

Казалось, эта мысль его забавляет своей нелепостью; беспомощность, позор, унижение всегда были участью кого-то другого.

— Жертвы Одину приносят именно так, – подтвердил Улав. – Так я наблюдал это, когда был юн, в Уппсале, это делал мой дед, Бьёрн конунг. Не сомневайся, я сумею отправить тебя именно туда, куда нужно.

— Хорошо, что ты хоть это помнишь, – вставил Годо, обращаясь к Хастену. – А иначе и не поймешь, куда попал, когда обнаружишь себя среди Одиновых рабов.

— Каждый день ты будешь вместе с другими рабами готовить пир в палатах Одина, но сядут за столы совсем другие люди, – добавил Свенельд.

При слове «рабов» Хастен вздрогнул. С детства его учили не бояться смерти, но рабская участь, особенно посмертная, то есть вечная, была хуже смерти.

— Как видишь, – Улав слегка указал на сыновей Альмунда, – мои достойные спутники полагают, что именно так нам и следует тобой распорядиться. Знаешь ли ты какую-нибудь причину, по которой я должен поступить иначе?

— Причину? – Хастен снова взглянул на него, и теперь его взгляд стал осмысленным – в нем пробудились тревога и жажда понимания.

Если он хочет спасти от вечного позора эту жалкую тень со связанными руками, нужно хоть отчасти стать прежним Хастеном.

— Ну да, сможешь ли ты принести нам какую-нибудь пользу, оставшись в живых?

— Какой пользы ты от меня ждешь? Если думаешь посадить меня за жернов, – на лице Хастена проступило ожесточение, – то нет. Если уж мне быть рабом, то лучше у Одина, чем у тебя!

— Не лучше, – возразил Свенельд. – О наших богах, мне помнится, ты совсем недавно высказывался безо всякого почтения и явно предпочитал им хазарских богов. Так что я на месте Одина бросил бы тебя на корм Нидхёггу, нижнему змею.

Хастен слегка повел опущенным лицом, будто не знал, в какой щели понадежнее спрятать глаза. Не такой посмертной участи он себе желал. Отец учил его стремиться в Валгаллу, но чтобы попасть туда, умереть нужно было так, как умерли Азар и Заволод. Вот только они не знали дороги в Валгаллу и упустили этот случай. Что же до Единого Бога хаканов, об этом посмертии у Хастена были весьма смутные представления. Он знал из давних бесед воеводы Ёкуля с Семир-тарханом, старым сборщиком хакановой дани, что после смерти душа покинет тело и отправится в одно из двух мест: одно очень хорошее, а другое очень плохое. Но для попадания в хорошее место – даже если хазарский бог и заметил бы его душу, – требовалось нечто малопонятное. Это называлось «делать добро». Какое еще добро? Ничему такому Хастена никто не учил. Русы из его окружения стремились к славе и богатству, славяне жили «по обычаю дедову», и добрым человеком считался тот, кому это удавалось. Сам он жил как-то между этих двух укладов: исполнял те обычаи, которым его научили мать-славянка и жена-славянка, стремился к власти и славе, как завещал отец. И все вроде бы шло неплохо, если не считать соперничества с Ярдаром, которое Хастен вовсе не считал законченным. В Валгаллу с таким укладом попасть было можно, но в хорошее место бога хазар – едва ли.