Книга Хазарский меч, страница 201 – Елизавета Дворецкая

— Без вождя дружины в поход не ходят, – напомнил ему Хьёр. – Где стяг, там и конунг. А Улав конунг сам сказал: о нем в этой саге больше не будет, нынешней зимой ему не воевать. Ты не пойдешь – и мы все не пойдем, – он вздохнул. – Так неужели мы оборону земли нашей чужим людям доверим? – Он кивнул на Свенельда. – Северяне хоть и молодцы, да у них свое дело.

— Его дед по матери, мы слыхали, в десять лет дружину в бой водил, – напомнил Свенельд. – Не посрами деда!

— Но что если моя удача еще не созрела? – с тревогой ответил Кожан. Даже отец матери, далекий Харальд Харфагри, о котором он с младенчества так много слышал, но никогда не видел, словно бы смотрел на него откуда-то издалека и тоже, в сиянии своей славы, ждал его решения. От волнения, от сознания важности выбора Кожана била дрожь. – Что если моя хамингья слаба еще и всех погубит?

— А как ты ее укрепишь, если на месте будешь сидеть? Удача делом проверяется, а отвагой укрепляется. Парень, проснись уже! – воскликнул Свенельд, не понимая, чего тут думать. – У тебя дружина есть. И ты – из рода княжьего по отцу и по матери. Если ты не справишься, кто же тогда?

— Отпусти меня, Медведь, – подавляя вздох, обратился Кожан к своему вождю. – Знать, судьба моя в эту сторону течет, какой прок пятиться?

Когда рассвело, Медведь со всей стаей снова был у дуба. Из Ратиславля вышла целая толпа: бояре, хирдманы, ратники. Отроки несли на плечах мешки с выкупом. Медведь запросил ячменя столько же, сколько весит сам Кожан, три десятка железниц и берестень соли. Привели рыжего бычка.

Прибыл даже сам Улав: его на руках вынесли из избы и подсадили на коня, а возле дуба сняли и усадили на принесенную из города скамью. Рядом встал Медведь. Трудно было бы найти двоих настолько непохожих людей, приносящих общие жертвы: Улав в крашеной одежде, в крытой шелком шапке, с опрятно подстриженной седеющей бородой при темных волосах, с оживленным лицом и весело прищуренными глазами – и Медведь в косматой шкуре, с черной кожаной личиной вместо человеческого лица, так что люди вздрагивали, глядя на него. Между ними стоял Кожан, и его несколько растерянный вид вполне оправдывался пребыванием на грани миров.

Жертвенник перед дубом – черный валун с плоским верхом и выложенным камнем круг на земле – расчистили от снега и развели огонь.

— Да будут боги – Один и Перун, Велес и Улль – послухами докончания нашего, – Улав поднял братину с пивом.

Он отпил и передал Медведю, тот тоже отпил и вылил остатки в костер и на корни дуба.

— Я отдаю воеводе Улаву сына моего Кожана, – сказал Медведь. – Мне он служил верно, пусть и тебе служит верно, да будет он здоров и удачлив.

Медведь развязал на Кожане пояс, сшитый из волчьей шкуры, и бросил в огонь на жертвеннике. Стоявшая позади него, со стороны леса, стая разразилась горестным воем. Горящий пояс затрещал, потянуло паленым волосом, будто некие духи с воплями покидали свое прибежище.

Потом Медведь стянул с отрока темный овчинный кожух шерстью наружу.

— Думал, в волчьей шкуре скоро увижу тебя, – тихо сказал он, давая понять, что ожидал скорого вхождения Кожана в круг старших в стае. – Да в другую сторону доля твоя течет.

Кожан только вздохнул, прощаясь со своей прежней «шкурой».

— Я принимаю его! – Улав сделал знак Хьёру, и тот накинул отроку на плечи другой кожух – на бобровом меху, крытый синей шерстью.