Книга Хазарский меч, страница 229 – Елизавета Дворецкая

Заранка говорила и говорила, прижав ладони к глазам, чтобы не встретиться взглядом со всем тем злом, какое призывала на голову своего недруга. Ветер выл, подпевая ей, и в его шуме слышался визг и хохот злобных кудов, которым указали цель и жертву. Заранка сама себя не слышала, она давно перестала выбирать слова – они сами приходили на язык, минуя ум; ей мерещилось, что не стоит она на узкой полоске жухлой подмерзлой травы между ельником и болотом, а плывет на лодочке по темному морю облаков…

Но вот ветер стих. Заранка опустила руки, перевела дух, вновь осознавая твердую землю под ногами. Взглянула вверх – луна до половины укрылась за облаком. Надо спешить – без помощи светила она дороги домой не найдет.

Заранка разомкнула обережный круг и осторожно приблизилась к вербе. Та стояла молча, будто отдыхая от мучивших ее духов. Не смея прикоснуться к ней самой, Заранка наклонилась и стала подбирать валявшийся под деревом сор – обломки веток, ошметки коры, какие-то щепки. Одна, две, три, четыре… десять, двенадцать… тринадцать. Теперь все тринадцать трясовиц были у нее в руках.

Завязав добычу в платок, она отвязала Мышку и побежала прочь от болота…

* * *

— Я пустила их по реке, – шепотом рассказывала Заранка Мираве, пока они ехали в санях по ледяному руслу Упы на восток от Честова. – В ту же ночь. Их унесло, а наутро дед Тихота приходит и говорит: река встала! Я тогда уж под утро чуть жива домой пришла, промерзла вся, сама была как мертвая, едва отогрелась, потом спала, мать меня добудиться не могла. Спрашивала, отчего у меня ноги мокрые и вся свита в лесном соре, я сказала, Мышку ходила искать, чтоб волки не съели. Не знаю, догадалась она или нет. Весь день хмурилась да прислушивалась, будто ее из лесу зовет кто, но не сказала мне ничего.

Нет, мать не догадалась! Как и сама Мирава, Огневида все считала Заранку девочкой, ребенком, который только через много лет, может быть, пустит в ход те тайные хитрости, каким его обучают. У Миравы волосы под платком вставали дыбом, когда она осознавала, что сделала Заранка – довольно взрослая, чтобы обрести силу и знания, и слишком молодая, чтобы заглянуть на шаг подальше и оценить последствия сделанного. В ее годы ждут и добиваются одного – «чтобы он понял, чего лишился».

И вот «он» понял. Но исправить содеянное не под силу теперь ни Заранке, ни ее матери, ни самой Морене.

— И что же ты теперь будешь делать?

Мирава с трепетом вглядывалась в глаза сестры. Эти чистые голубые глаза, розовые губы, милые черты, облик юной девушки, будто сделанной из цветов и ягод! А за этой чистотой – черная бездна. Будь на ее месте страховидная старуха или кривой морщинистый дед вроде Тихоты, и то было бы не так страшно. Мираву пробирало ознобом: рядом с нею сидела ее младшая сестра, та самая Заранка, которую она, тогда пятилетняя, качала новорожденной в зыбке вместе с близняшкой, Звезданкой… В такую пору года днем еще, бывает, солнце так печет, что хоть пойди в одной рубахе – это лето оглядывается, уходя, а ночью наваливается такой холод, что изо рта идет пар от дыхания. Звезданка родилась первой – ясной ночью осени, когда все небо было усыпано крупными сверкающими звездами, так густо, что, казалось, сейчас они, тесня одна другую, посыплются вниз. А вторая никак не хотела покидать материнскую утробу – оставшись там одна, она встала поперек, и пришлось посылать за бабой Светлочей, чтобы перевернула упрямицу. Тем временем ночь прошла, звезды скрылись, и младшая сестра появилась утром – на зарание^[69], когда зеленую еще траву так же густо выбелил хрумкий иней…