Книга В полночь упадет звезда, страница 106 – Елизавета Дворецкая

— Возьмите меня в Войтимиль, – просила Горыня Радоведа и Стояна. – Я хоть погляжу, какой он.

Родичи сомневались, но склонны были поддержать ее желание. Девки не ездят никуда, пока их к жениху не повезут, но тут особое дело!

— Князь ведь тебе не жених, – сказала Яворина. – Мы роду не княжьего, да и есть у него жена. Чего же ты от него хочешь?

— Ну… Я у него спрошу… – Горыня и для себя самой затруднилась бы описать свои смутные, но горячие надежды. – Может, он знает, где еще есть волоты…

— А если нигде нет, кроме гор Угорских? Туда пустишься?

— Я бы тогда… хотела при князе остаться. Служить ему. Раз он сам волот, ему такая, как я, не помешает.

— Не слыхала я такого, чтобы девки на службу нанимались! – хмурилась Яворина.

Это было верно, но Горыня убедилась: обычные люди, даже кровная родня, не в силах признать ее своей. А значит, остается искать «своего» в единственном на свете великане, пусть между им и ею кровного родства быть не может. В доме, где хозяин – волот, никто не станет смеяться над ее ростом. Там рост будет не отторгать ее от прочих домочадцев, а роднить с самым главным из них. Ради этой надежды стоило еще раз покинуть дом.

— Да пусть едет! – убеждала свою свекровь тетка Будана, поневоле оказавшаяся Горыниной союзницей. – Ты-то что с нею будешь делать? А у князя, может, ко двору придется, долю свою найдет.

— А князь-то что с нею будет делать? В меньшие жены возьмет?

— И то лучше, чем на весь век у нас на шее засядет, роду на соро́м!

Слышать такие речи было неприятно, но Горыня и сама содрогалась, воображая себя через сорок лет – дряхлым страшилищем с лохматой седой косой, все такую же неловкую пряху, которую родня держит где-то в клети, как чудовище, и стыдливо прячет от чужих глаз.

И все же Яворина колебалась.

— Где же такое видано, чтобы девку из дому отсылать? – говорила она за пряжей. – Как сговорят, тогда везут к жениху, а больше никак. Даже и отрока отослать – чести не прибавит, значит, сами со своим детищем управиться люди не могут или прокормить не способны. Мы, что ли, кого из своих не прокормим?

— Но Горыня не то, что обычные девки! – убеждали ее сыновья. – На нее всяк посмотрит, сразу поймет, почему ее доля особая.

— Что нам, Здравитовичам, за честь такая – что от нашего корня этакое чудо родилось? Зачем перед всем белым светом ее выставлять?

Яворина не сказала «на позор», но эту мысль было легко угадать.

— Скажут, дедов мы прогневили чем-то, что нам такое чудо послали, – ворчал Твориня. – Скажут, покон не блюдем, дедов не почитаем как должно. Осрамимся на всю землю Бужанскую!

— Пусть-ка она дома сидит! – твердила Яворина. – У нас тут чужие редко бывают, никому она глаз не намозолит!

Приближался тот срок, когда князь обычно прибывал в Войтимиль, а Яворина оставалась непреклонной, и Горыня почти утратила надежду.

— Знаешь, был бы я вместо тебя, – сказал как-то утром Воробей, – я б плюнул да сбежал от бабки.

Едва рассвело, и они встретились у проруби, куда все ходили поутру. За ночь прорубь затянуло ледком, и Воробей расчищал ее – при всем его восхищении Горыней, он никогда не уступал ей мужскую работу, если мог сделать ее сам.

— Сбежать… – повторила Горыня.

— Ну да. Тут до Войтимиля – смех, а не дорога, и двух дней не будет, и все по реке – не заплутаешь. Прийти и сказать – так мол и так… А с бабками и просидишь всю жизнь, пока сама бабкой не станешь. Зачем-то ведь боги тебе дали… такое! – Он провел рукой сверху вниз. – Значит, и долю тебе назначили особую.