Онлайн книга «В полночь упадет звезда»
|
Подумав об этом, Горыня вздохнула. В глубине ее души сидело желание напомнить Вересу о себе. Что бы он подумал, если бы услышал, что девка-сирота, вызволенная им из ведьминой избы в лесу, теперь живет при князе и получает пять гривен серебра в год! Олег выдал ей пожалование за первые полгода вперед, поэтому сейчас Горыня, живя на всем готовом, могла хорошо заплатить вестнику за труды. Узнал бы Верес, что та растерянная дылда, которую он обучал заговору от лихорадок, теперь состоит в дружине княжьей дочери и каждую ночь спит возле ее лежанки! Ей вспоминался тот далекий день в зимнем лесу, лицо Вереса, его разноцветные глаза: один светло-карий, а другой глубокой водяной зелени. Что-то дрогнуло в душе при мысли об этих колдовских глазах. Карий – от огня-Сварожича, глаз кузнеца. Зеленый – от земли-матери, глаз зелейника. От себя она не могла послать весть, опасаясь выдать перед Олеговыми людьми свою связь с землей Волынской. Но может, Верес сам догадается, что весть, переданная через двух варягов, взабыль исходит от нее? Кому же еще знать о подлых делах Лунавы и о том, как жаждет Верес ее отыскать? И если бы догадался, то понял бы, что дева-волот помнит добро… Горыня вздохнула. Даже эта призрачная связь с Вересом согрела ей сердце. И возникло странное ощущение: как будто в жизни у нее есть некая цель, о которой сама она еще не знает. Как в сказании, когда витязь хочет идти куда-то за тридевять земель – сам не зная зачем… Глава 5 Карл, давний соратник и доверенный человек Олега, вернулся в Киев «за первым льдом» – то есть сразу, как только вскрылся Днепр в верховьях и лед ушел в нижнее течение, уже свободное. По высокой воде его лодьи менее чем за десять дней домчались от Свинческа, где он провел вторую половину зимы. В Киеве его не было с самой осени, с дожинок. Олег отправил его в Хольмгард сразу, как только через Киев прошел возвращавшийся с Итиля Амунд плеснецкий, – узнать, вернулся ли кто-то из войска северных земель и известно ли Олаву конунгу об исходе всего этого дела. В Киеве в это время уже все зеленело, скотину выгоняли на луга. Княгиня Бранеслава испекла на Святой горе печенье в виде плуга, серпа, косы: перед началом пахоты и сева их подносят работникам, начиная с самого князя, пашущего «божье поле», и закапывают в борозды, угощая и мать-землю. Когда Карл со своими спутниками явился в гридницу, встречать его пришла вся княжеская семья, даже Рагнар – ко времени сева тому стало гораздо лучше. Олег обнял Карла, вслед за ним Бранеслава. И если князь лишь окинул своего соратника внимательным взглядом, то княгиня не удержалась от восклицания: — Кругом давно трава, а у тебя на голове снег никак не растает! Видно, тяжело тебе дорога далась, старинушка! Поседел, как Сивый Дед! За эту зиму Карл постарел: когда он уезжал, его волосы были рыжеватыми с проседью, а теперь стали почти седыми, лишь с проблесками былой темной рыжины; лицо с крупными чертами побледнело, голубые глаза глубже спрятались в чащу морщин. Однако у него хватило силы духа улыбнуться. — Пока на голове снег, госпожа, – Карл провел рукой по своим прядям, – это еще не так плохо, как если на голове у человека вырастает зеленая трава! — Ты здоров ли? — Сейчас здоров, матушка. Зимой хворал в Хольмгарде. Как доехал туда, прямо и слег. Только к «новому йолю» кое-как поднялся. Сванхейд и моя внучка Ульвхильд[41] хорошо за мной ходили. У Сванхейд, конечно, хватало других забот, а к тому же она опять носила ребенка, но Ульвхильд почти от меня не отходила. |