Книга Ковчег Иуды, страница 139 – Андреас Грубер

В следующий миг хлопнула дверь приходского дома. Её с силой распахнули, и наружу вышел патер Дорн. Святая Матерь Божья! Он тащил крестьянина из дома, подхватив его под мышки.

Я, спотыкаясь, отступил от окна. Патер не должен был меня увидеть. Он и меня оглушит ударом — или сделает со мной что-нибудь похуже. Я спрашивал себя, почему он давно этого не сделал. Надеется на мою преданность?

Пока я ломал голову над своей ролью в этой жестокой игре, я спрятался за занавеской и наблюдал за патером. Шаг за шагом он волок за собой громадное тело Адальберта Шмаля и исчез с ним в церкви.

Нет. Только не опять исповедальня.

Я начал молиться, переминаясь с ноги на ногу. Зачем он это делает? Быть может, мне удалось бы спасти Адальберта. Смог бы я вовремя привести помощь, если бы тотчас побежал, ворвался в церковь и преградил патеру путь? Одумался бы он?

Я никогда этого не узнаю. Руки и ноги налились свинцом. У меня не было сил даже выйти из квартиры патера — не говоря уже о том, чтобы пройти через двор и войти в церковь. Не помню, сколько я простоял у окна неподвижно; наверняка с полчаса.

И вдруг распахнулась церковная дверь. Этот звук вырвал меня из оцепенения. Дыхание у меня перехватило, я как заворожённый уставился в окно.

Адальберт Шмаль, пошатываясь, брёл через площадь к своей телеге. Медленно, неуклюже взобрался на козлы и несколько раз потянулся за вожжами. Они снова и снова выскальзывали у него из рук. Лошади беспокойно скребли копытами землю. Чуяли ли они серные испарения, которые крестьянин принёс с собой из исповедальни?

Я мог бы его спасти, но теперь было поздно. Он стал другим — как двумя неделями раньше Каспар Мюлленшпир. Когда всё это кончится? И когда настигнет меня?

13 мая:

Я ежедневно по нескольку часов молюсь за патера Дорна, чтобы он наконец образумился, — а что делает он?

Уже дни и ночи напролёт он режет и выдалбливает дерево за полотнищем, которым завешена исповедальня. Стук его работы по дереву слышен без передышки.

Сегодня, в пятницу, после недели труда, он закончил. Едва я пообедал, он заставил меня идти в церковь. С покрасневшими глазами и окровавленными, огрубевшими пальцами он представил мне своё творение. Я должен был смотреть — хотел я того или нет.

Он вытер кровь с рук, сдёрнул полотно с сооружения, и передо мной открылся ужасающий результат. Деревянный верх исповедальни он переделал в небольшой реликварий с круглой аркой.

— Художественная резьба моя, — сказал он с гордостью. — Рассмотри как следует.

Он рывком подтянул меня ближе. Но там были не святые, не ангелы, не мученики и не процессии с теми, кто несёт распятия, фонари и молельные скамейки. Там было мерзостное отродье — с рогами, шипами, зубами и когтями. Фигуры вышли грубыми, детали сливались одна с другой.

Это изображение страшным образом напомнило мне о пережитом два месяца назад в исповедальне, а заодно окончательно явило мне больной дух патера.

6 июня:

Сегодня мне стало ясно: патер Дорн щадит меня потому, что я нужен ему. Я должен удерживать любопытных деревенских жителей подальше от церкви. Пока министрант ещё нормален, от церкви не может исходить опасность — вот во что они должны верить.

Но обманывать людей становится всё труднее. Всё больше людей начинают подозревать неладное; слишком многое случилось за последние месяцы. Патер Дорн слишком многим рискнул. Это уже нельзя скрыть. Давно следовало ему положить конец ужасу в селении, но он всё дальше ведёт свою игру с людьми.