Книга Психология убийства, страница 91 – Марина Серова

Коробейников на секунду замолчал.

— Я тогда начал понимать, что у меня есть свои мечты, свои амбиции. Я не хотел уже просто быть только другом Четвертушкина. Я хотел, чтобы меня тоже замечали, тоже уважали. Но каждый раз, как только я старался проявить себя, все смотрели только на него. Я чувствовал себя смешным, как будто бы я играл в чужой пьесе, в которой у меня нет своей роли. Тогда начал злиться. Злиться на Володьку, на себя, на всех, кто не замечал меня. Я хотел, чтобы меня видели. Чтобы я был не просто фоном, а полноценным персонажем. Но вместо этого я оставался все тем же второстепенным, все на тех же вторых ролях. Да, Володька слушал меня, у нас с ним был диалог, и это было важно для меня. Я чувствовал, что могу делиться с ним своими мыслями, своими переживаниями, и я это ценил. Но когда после окончания школы у нас стало меньше времени на общение, когда взрослая жизнь начала уносить нас с ним в разные стороны, я начал замыкаться в себе.

Константин глубоко вздохнул.

— Диалога с внешним миром у меня не получилось. Я не знал, как общаться с другими людьми, как открываться чужим. Володька жил своей жизнью, у него появились новые интересы, новые друзья, появился новый круг общения, не тот, не прежний школьный. И хотя мы с ним продолжали изредка встречаться, я стал постепенно отходить на второй и даже на третий план. Я даже сейчас помню те ощущения: я сижу рядом и чувствую, что теряю его. Он был занят, у него были свои дела, а я оставался в стороне, как будто стал лишним. И каждый раз, когда я пытался привлечь его внимание, когда хотел поделиться чем-то важным, я чувствовал, как он уходит все дальше и дальше. Во мне начала копиться обида. Я злился на него, злился на себя, да вообще на всех, кто не замечал, что я тоже существую. Я не хотел быть просто фоном в его жизни, но… обида только росла, и я не знал, как с ней справиться. Да, я слабый, бесхарактерный, обидчивый, я мечтатель и лентяй. Мне проще обойти препятствие, чем преодолеть его. Да, я всегда искал легкие пути, надеясь, что все как-то само собой наладится.

Константин Коробейников снова сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Я убеждал себя в том, что мое искусство чего-то стоит. Я создавал скульптуры, вкладывал в них душу, надеялся, что они будут оценены. Но окружающие просто поддакивали мне, развивая ложное чувство, что у меня есть талант. Было бы лучше и честнее, если бы они сказали мне, что как скульптор я ничего не стою.

Константин горько усмехнулся.

— Но нет. Вместо этого они говорили примерно следующее: «Лепи, лепи свои скульптурки, а мы тебя похвалим. Только не мешайся под ногами». В такие моменты я чувствовал, я физически ощущал, как меня отодвигают на второй план. Как будто бы я был просто игрушкой, как будто бы я был… ну, несмышленышем, что ли, которого можно похвалить, но не воспринимать всерьез. Я продолжал оставаться в тени, и это было ужасное состояние. Я не знал, как справиться со своими обидами, я чувствовал, что теряю себя, и это было невыносимо… Все меня использовали. Четвертушкин — для самоутверждения, чтобы на моем фоне быть значимым, он всегда знал, что я буду рядом с ним, что я никуда не денусь. А моя сожительница — чтобы быть ближе к тому, кого она любила всю жизнь.