Книга Змея. Часть 1, страница 50 – Лана Ланитова

Только сейчас Михаил вспомнил о нём. Странно, отчего тот молчал во время всей манифестации. Это так на него не похоже. Полно, а был ли он за столом? Вроде, был. Гладышев покачивался на ногах, в голове что-то гулко стучало. Он вновь посмотрел в сторону жены. Её перенесли на диван, а верная Серафима давала ей понюхать английской соли. Потом он вышел из комнаты, дав распоряжение отнести супругу в её спальню и вызвать доктора.

Но помощь доктора не понадобилась. Татьяна Николаевна вскоре пришла в себя. Она лежала под пуховым одеялом с уксусной повязкой на лбу, слабая и бледная, но вполне себе живая.

Пока все суетились из-за её обморока, Гладышев выпустил из внимания Барбару. Когда он позднее оглядел пустую комнату и стол с потухшей свечой, то у него от тоски защемило сердце.

«Господи, ведь утром она может уехать, и я больше её не увижу», – с грустью думал он.

* * *

— Серафима, – слабым голосом говорила Татьяна Николаевна. – Скажи, что это было?

— Ох, Татьяна, я думаю, что это было настоящее привидение. Но тебе не стоит сейчас разговаривать. Береги силы.

— Серафима, скажи девкам, чтобы сегодня же комнату проветрили и окропили святой водой. И главное! – она привстала на локтях. – Главное, Серафимушка, вели горничным, чтобы они все иконы назад вернули.

— Может, завтра уж с утра?

— Нет, Серафима, это надо сделать сегодня же. Слышишь?

— Ну, хорошо. Сейчас же распоряжусь.

— Да, а в пятницу или в субботу мы с тобой в церковь сходим.

— Сходим, а как же.

— Спаси и сохрани нас, грешных, – она истово перекрестилась. – Как вспомню все эти страсти, так аж сердце в груди останавливается. Я ведь думала, что смерть моя пришла.

— Не говори такие слова. Живи ещё сто лет, здоровой и счастливой.

— А ты видала глаза этого Казимира?

— Видала. Чисто два колодца, да и рот, будто яма!

— А как глаза-то у этой ведьмы в темноте горели? Видала?

— Видала!

— Вот же гадюка…

— Гадюка и есть. В платье узкое вырядилась, словно в оперетту припёрлась. Ни стыда, ни скромности. И на голову змею надела.

— Да-да…

— А что Миша? Смотрел на неё?

— Да, бог его знает, Танечка. Я на Казимира только и смотрела, а Михаила Алексеевича уже не видела. Я ведь со страху сама чуть в обморок не упала. Порою так жутко было, что я глаза и вовсе закрывала. Только бы его не видеть. А как голосом чужим он стал вещать, божечки… Мама родная… Вот страху-то мы натерпелись.

— Скажи, а что Миша вообще?

— Сидел бледный и молчал. Видно было, что тоже озадачен.

— Серафима, а те духи, что приходили, о чём они говорили?

— Я ж дословно всё не скажу, но помню, что и дядя покойный и бабушка Михаила Алексеевича, оба увещевали его, чтобы вы жили дружно. Чтобы любил тебя и детей завёл.

— Вон оно что, – растроганно всхлипнула Татьяна.

— Да, я помню, что бабушка его даже такие слова сказывала, что мол, Миша, берегись чужих женщин. Все твои беды, мол, от них. А жену свою люби и жалей, – Серафима напряженно вспоминала. – Да, а ещё говорит, что жена, дескать, богом дадена.

— Надо же, – Татьяна залилась счастливыми слезами. – Видно и до небес дошли мои страдания.

Она принялась трубно сморкаться и утирать по щекам слёзы.

— Наверное.

— Как думаешь, послушает Мишенька духов?

— Должен. Уж тут совсем надо каменное сердце иметь, чтобы бабушку с дядей не послушать. Они же ему только добра желают.