Книга На переломе веков, страница 28 – Алексей Фирсов

Я остановилась перед большим полотном, изображающим бурное море и скалы.

— Guarda questa tela, Paolo (Взгляни на этот холст, Паоло), — внезапно, безо всякого перехода, произнесла я на чистейшем итальянском. Тем самом, на котором мы говорили с ним долгими теплыми вечерами на нашей вилле. — Il mercante giura che si tratta di un maestro veneziano (Торговец клянется, что это венецианский мастер).

Смена языка сработала как электрический разряд. Итальянский был для Павла языком его юности, языком его мечты, залитых солнцем площадей и свободы. Языком, на котором в его памяти еще не было боли.

Он сделал неуверенный шаг вперед. Его искалеченная правая рука так и осталась в кармане, но левой он инстинктивно потянулся к холсту, замирая в миллиметре от краски.

— Non è Venezia, signora (Это не Венеция, синьора), — его голос, до этого тусклый, вдруг обрел твердость и глубину. Павел заговорил по-итальянски так же свободно, как дышал. — Guardate la luce. È troppo fredda (Посмотрите на свет. Он слишком холодный). Венецианцы писали море так, словно оно светится изнутри. А здесь... это голландская школа. Хорошая работа, но торговец вас обманывает. Это не Италия.

— А я ведь заплатила за нее как за итальянца, — я усмехнулась, вставая рядом с ним. — А что скажешь про этот натюрморт?

Мы медленно пошли вдоль картин. С каждым шагом, с каждой фразой, произнесенной на певучем неаполитанском диалекте, ледяная корка, сковавшая душу этого изломанного человека, давала трещину. Он забыл про свой помятый вид, забыл про изувеченную руку.

Мы говорили о технике лессировки, о теплых тенях Караваджо, о том, как южное солнце меняет восприятие перспективы. Я намеренно делала ошибки в суждениях, заставляя его спорить со мной. И он спорил! В его глазах, еще час назад мертвых и потухших, зажегся тот самый фанатичный, яркий огонь истинного художника.

— Ti ricordi il cielo di Napoli, Paolo? (Помнишь небо Неаполя, Паоло?) — тихо спросила я, когда мы остановились перед чудесным, пронизанным солнцем пейзажем.

Павел замер. Его левая рука, которой он только что увлеченно показывал мне направление мазков, медленно опустилась.

— Me lo ricordo ogni giorno (Я помню его каждый день), — прошептал он. — Я думал, что вместе с правой рукой я потерял и это небо. Я думал, что умер там, в подвалах кардинала.

Он повернулся ко мне. По его обветренному, заросшему лицу катились беззвучные слезы. Это были слезы не жалости к себе, а невероятного, колоссального облегчения. Лед тронулся.

— Твоя рука сломана, Паша. Но твои глаза, твое сердце и твой дар — целы, — я достала кружевной платок и вложила в его левую ладонь. — Ты не можешь писать сам. Но ты можешь стать хранителем. Ты будешь отличать истинное искусство от фальшивки. Ты будешь ездить по Европе, покупать для меня картины, оформлять залы. Ты станешь моими глазами, Павел.

Он сжал платок в руке, судорожно выдыхая, словно человек, который слишком долго пробыл под водой и наконец вынырнул на поверхность.

— Я не подведу вас, матушка Анна Николаевна, — по-русски, срывающимся от рыданий голосом произнес он, опускаясь передо мной на одно колено и прижимаясь лбом к моей руке. — Клянусь, я больше капли в рот не возьму. Вы мне сегодня... вы мне вторую жизнь подарили.