Книга Сказания о ёкаях, страница 186 – Анастасия Гор

— Милые! – возразила Кёко громко.

Соя затих, застыл со звенящим живым стёклышком в руке и задумчиво повернул к Кёко маску, под которой даже глаз не было – только тьма.

— Ладно, – неохотно произнёс он. – Милые.

И медленно разжал пальцы, отпуская мотылька на свободу. Тот сразу забился Кёко обратно под воротник, а она вздохнула облегчённо и поспешила скорее Мио с Кирой нагнать, чтобы больше не оставаться с Соей наедине.

Кёко была премного благодарна старейшине, ведь он заботился о них даже больше, чем они сами о себе. Видя, сколь они измотанные, мятые и грязные стали к вечеру, он им прямо в хижине набрал офуро с горячей водой, а сам тем временем приготовил ужин. Свиная отбивная в панировке с рисом, щедро залитым жидким омлетом и солёным соусом, может, и не решила их проблемы, но как будто сделала их более сносными. К тому же это было любимое блюдо Кёко, так что ей стало легче с первым же кусочком, который она протолкнула себе в горло, несмотря на тошноту. Казалось, запах плесени и сырой земли так въелся в кожу, что до сих пор сидит на ней даже после того, как она сорок минут тёрла себя скребком и крошкой от подгоревшего ячменного хлеба^[100]. За этот день ей пришлось побывать в пещерном храме дважды: после того, как они проверили каменные фонари и завесу, они вернулись в храм, уже в полной боевой готовности, и осмотрели всё ещё раз – безмолвный и пустой, без единого намёка на то, что им всё это не померещилось. Тогда же Кёко попыталась отыскать в туннеле оставленный ею пояс.

Тщетно. Не отыскала. Украли. Лишилась ещё одного своего преимущества и реликвии, подаренной ей так искренне, с уверенностью, что она будет достойно её носить. «Хочешь уничтожить что-нибудь священное, сокровенное и уникальное, чтоб с концами оно кануло в бездну, – доверь это Кёко Хакуро», – так теперь будут говорить. Ни меча цельного, режущего, ни пояса, предвещающего о приближении зла и мстительных духов.

«Всё потеряла, всё! Даже учителя!»

Кёко набила рот рисом, утрамбовала его за щёки, чтобы не зарыдать в голос. Однако, возможно, зря она жаловалась: точно так же, как потеряла уже многое, многое она обрела. Правда, совсем не то, о чём просила, ибо никогда и ни при каких условиях ей и в голову не приходило, чтобы иметь короб, исполняющий желания. Но именно к нему она сейчас приваливалась спиной, зажав между собой и стенкой, защищая то, что от Странника осталось, прямо как цукумогами.

«Вернее, что он оставил… Знала бы, не продиралась бы ночью по снегу несколько часов кряду и не бросала ради этого вызов десятерым хатамото-якко!»

Допускать мысль, что Странник бросил короб здесь вынужденно, потому что выбора другого не было или потому что он не успел его забрать, Кёко себе не позволила. Иначе зарыдала бы точно.

«Фуса. Я позабочусь о тебе столько, сколько нужно, пока твой хозяин не объявится и не заберёт тебя».

Обычно бродячий пёс, увидавший, как что-то упало со стола, тут же за добычей бросается, но Соя вёл себя на удивление спокойно. Кёко всё ещё задавалась вопросом, как именно он сумел проникнуть в публичный дом, не только выследить их, но и так ловко воспользоваться всеобщей суматохой и, главное, пройти мимо Странника, когда он даже Кёко за руку ловил, если она пыталась стащить лишнее морское ушко из тарелки. Такая проворность заслуживала восхищения. И того, чтобы Кёко этот короб вообще привязала к себе ремнями. Ведь если Соя смог Странника обвести, то и с ней справится в два счёта. Именно поэтому она и загородила Фусу собой. То, что Соя сейчас даже не поглядывал в их сторону, устроившись поближе к печке с мокрыми, распущенными и рассыпавшимися по бархатной юкате волосами, и увлечённо поедал рис, засовывая его под маску, вовсе не значило, что он не попытается украсть короб позже.