Книга Сказания о ёкаях, страница 252 – Анастасия Гор

Хотелось бы Страннику из вредности и нелюбви к этой настырной высокомерной кошке ответить «да», но врать он вопреки тому, как часто приходилось это делать, и вопреки своей природе – не любил. И так уже заврался до того, что сидел теперь среди семи виляющих хвостов – «Надо же, даже их не забрала!», – но без единственной ученицы, старого друга-воришки, всех бумажных талисманов и даже внятного понимания, что у них случилось, кроме того, что Юкиши весьма кратко и сумбурно описала.

— Нет, – признался Странник, всё-таки и сам не заметил, как переломил свою кисэру пополам.

«Я вправду был готов отдать семьсот лет жизни, семьсот мононоке и всю память мира обо мне, чтоб её спасти».

То, что этого не потребовалось – что Идзанами не забрала обещанное, – было даром, а не закономерностью. Странник не выпросил, а заслужил. И пускай это всё ещё ощущалось как подачка – до чего мерзкое для ками чувство! – жаловаться Странник сейчас ни в коем случае не посмел бы. Только благодаря тому, что мать есть мать и она добра по-матерински, у Кёко всё ещё есть шанс снова быть спасённой.

— В Камиуре её ждёт смерть.

— Что? Что ты сейчас сказал?

Тысяча триста шестьдесят шесть мононоке предполагали тысяча триста шестьдесят шесть лет бессмертной жизни и непрерывных странствий. Ну, или, может быть, немного больше… Странник, однако, за четыре с лишним века почти управился. Думал, что если проявит достаточно рвения и ускорится, то наказание исполнит, но цели и сути его избежит. Не исправится и не допустит того, чтобы вновь позволить себе любить людей.

И всё же каждый обряд упокоения неизбежно сопровождался слезами. Не вплети Нана чудесные лунные нити в его кимоно и не заговори их самим очищаться, пятен от слёз на его рукавах осталось бы намного больше, чем от крови. То не его воля была, а всего лишь ещё одна часть наказания – переживать то, что душа пережила, насильно убитая, а затем так же насильно отправленная на покой. Но менее настоящей боль это не делало. Не сразу, но Странник даже научился ровно стоять и не падать, когда чужое прошлое захлёстывало волной. Чего он не мог изменить – так это того, что у него каждый раз слипались ресницы, как бы он ни стискивал зубы; того, что из глаз всё равно текло, и потому он старался поворачиваться к свидетелям – и даже самому духу – спиной. Лучше было получить удар в спину и умереть, чем признать сожаление.

Среди тех, чьи сердца он сожрал, были дети. Среди тех, кому он вменил приговор, были те, кто даже не ведал, за что осуждён. Среди тех, кто в числе «тысяча триста шестьдесят шесть» стал ещё одной единицей, на самом деле даже не все поклонялись ему. Кто-то приносил стеклянного кайдзю к ториям на вершине только потому, что поступить так перед важным событием в жизни велели традиции. Кто-то всего лишь единожды подержал за руку человека, который верил в него. А кто-то только родился и ещё даже цвета неба не знал – не то что имя того, кто жил высоко в горах и, окровавленный, среди ночи однажды спустился.

Иварасамбе ничего не знал о людях и о том, каково это – быть слабым и смертным. Ивару же знал теперь только это. Если для всех людей мононоке – это дышащая в лицо смерть, то его жизнь состояла сплошь из их вдохов и выдохов. Такая, однообразная и бесплодная, она должна была длиться тысячу пустых лет… Пока однажды Матерь Всех Матерей не подарила императрице кошек котёнка. Котёнок же решил подарить себя одинокому, жестокому и невоспитанному лисьему ребёнку Матери Всех Матерей – и так во всём этом появился смысл.