Книга Сказания о мононоке, страница 140 – Анастасия Гор

Три головы на её плечах было и три шеи, и все они переплетались между собой, шептались друг с дружкой и жарко спорили о рыбе, которую никак не удавалось достать.

Кёко даже забыла, куда шла и зачем, а когда эта женщина (женщины?) повернулась на звук её шагов, то забыла и то, что нужно делать, когда встречаешь в глухом лесу ёкая. Рта у неё тоже было три, и все до ушей разинутые, как у голодных волков, как у них же клыкастые. Глаза жёлтые, по-совиному круглые, словно от разных зверей в одном теле всё в этой женщине смешалось. Даже тело было по-змеиному длинным и голым под всем этим коконом из волос.

— Ох, Юки! Твоя левая шея наконец-то зажила? Отрадно видеть, что они все снова поворачиваются!

Кёко вздрогнула. И Аояги, кажется, впервые в своей жизни тоже. С другой стороны водопада, откуда ни возьмись, возникла Нана, и хотя на её маске по бокам теперь висели бубенцы – маска та была уже другой, – они не издавали ни звука до тех пор, пока сама Нана не заговорила. Видимо, ждали, когда можно будет.

Женщина с тремя головами тут же уставилась на неё, моргнула медленно каждым глазом на каждом лице по очереди, а затем бросила палку вместе с попытками добыть рыбу из проруби и бросилась в лес. Там она и затерялась, снова став его частью. Только следы босых ног и валяющаяся палка остались как доказательство того, что Кёко всё это не померещилось. Золотые карпы продолжали безмятежно плескаться в воде.

— Не принимай на свой счёт, – сказала Нана беспечно, глядя ей вслед. – Она со всеми новенькими такая. Стесняется.

— Так это и есть та самая подруга, с которой ты за мушмулой ходила и которая свернула себе шею по дороге?

— Ага, она самая. У меня не так уж много подруг с такими-то шеями, которые сворачивать можно, знаешь.

Кёко заморгала, потому что в глазах от обилия белого цвета вокруг уже рябило. Нана, как будто специально, тоже в сплошь белый разоделась, даже юбка таковой была – ажурная, с тесьмой почти невидимой, настолько тонкой и искусной. В руке у неё болталась соломенная корзинка, ломившаяся не от мушмулы, но от мелких, разноцветных камней от агатового до перламутра, очевидно, собранных где-то под склоном.

— Что ты делаешь в усыпальнице Курао? – спросила Нана.

— В усыпальнице кого?

— Бога-дракона, который несёт на кончике своего хвоста снег и зиму. Моя богиня – богиня шелковичных червей – была его возлюбленной. Но каждый раз, когда Курао навещал её и заходил в тутовую рощу, все шелкопряды замерзали и гибли, отчего богиня горько плакала. Тогда Курао лёг здесь, – Нана махнула корзинкой на водопад. – И решил, что продолжит её любить, но на расстоянии, коль так ей будет лучше. Слишком долго лежал, однако, потому обратился в камень и уснул… Видишь, сколько снега? Каждый раз, когда я прихожу сюда, кажется, что его ещё больше стало, а граница – дальше, ближе к человеческому миру. Зима постепенно на соседние деревья переходит… Но только туда, где шелкопрядов нет, и никогда вглубь рощи, к храму. Однажды она весь мир накроет, я тебе клянусь, но тутовая роща даже тогда будет продолжать цвести.

Кёко снова посмотрела на водопад, и действительно: в укрытых снегом камнях, кажущихся хаотичным нагромождением, угадывались чуждые природе формы и изгибы. Наклон, как у спины, и гребни из заточенных ледяных осколков. То голова, лежащая меж лап, откуда ныне застывшая вода брала своё начало, и кольцо хвоста, откуда стужа распространялась на деревья. Его кончик, похожий на зубец, поросший синими наростами, как кварцем, лежал у Кёко почти возле ног.