Книга Сказания о мононоке, страница 190 – Анастасия Гор

— С какой стороны этот зелёный шар появляется, говорите?

Не сводя глаз с задумавшегося деревенского старосты, Странник протянул руку и не глядя поправил на макушке Кёко соломенную касу, надвинув шляпу поглубже ей на лоб, чтобы она снова не схватила солнечный удар, как на той неделе. От соломы у неё жутко чесался лоб, да и выглядела она в ней как гриб-переросток, но ворчать уже устала и только молча вернула касу на прежнее место, но в качестве компромисса отошла при этом в тень. Её, негустую, но прохладную, отбрасывал раскидистый, но наполовину облетевший дуб – единственное спасение для пастухов посреди огромного и голого поля пожжённого просо. Староста привёл их сюда, как назло, в самый солнцепёк, потому что утром ему нужно было собрать с жителей налоги и рассудить односельчан, которые устроили войну из-за украденной свиньи. Кёко на загоны и курятники только издалека посмотрела, но уже, казалось, насквозь пропахла ими. Может быть, потому что она вляпалась в коровью лепёшку по пути на поле и до сих пор не могла отскрести её остатки с платформы своих гэта.

— Во-он оттудова. – Староста наконец сообразил и махнул рукой на левую часть поля, куда-то за кромку мирно шелестящих кипарисов, из-за которых они как раз и пришли. Там жил сам староста с женою и там же возвышался амбар, в котором их со Странником вчера приютили. – Каждую ночь с часа до двух. Летает тута и тама, летает!

— «Тута» и «тама» – это где именно? – вздохнул Странник. Они стояли на одном месте уже так долго, что он снял короб с плеч и опустил на землю. Кёко и самой давно хотелось очутиться где-то «тама», лишь бы не «здеся», на жаре.

— Да всюдова! – ответил староста и почесал морщинистый лоб, покрывшийся по́том под шляпой. Как назло, прямо такой же, как у Кёко, только из осоки. Неудивительно, что Странник так настаивал на том, чтобы она её носила. – Иной раз и в дома ломится, по крышам колотит! Просо из-за него косить совсем никак. Поджигает его то и дело, когда опускается, – нарочно небось! Хочет нашу деревню изжить, проклинает, мстит!

Странник обошёл всё поле ещё раз по кругу, пока Кёко, впервые радуясь, что она ученица, а не учитель, сидела под дубом на корточках, обсасывала соломинку и смотрела, как кумадори, кажется, уже течёт у Странника по лицу вместе с по́том. Может быть, стоило ему шляпу одолжить?

«Не, – быстро передумала Кёко, вспомнив, как он над приставшей к её гэта коровьей лепёшкой смеялся. – Обойдётся».

— Да, вы полностью правы, – вынес свой вердикт Странник ещё час спустя. Для этого он обошёл поле ещё раз, уже с коробом наперевес, и привёл их троих к кипарисовой роще со скромным, затерявшимся среди деревьев надгробием, расположенным дальше остальных на импровизированном кладбище, почти за его чертой, словно покойный любил проводить время в одиночестве и созерцать природу – и теперь и то и другое делал за него памятник. – Шар вылетает отсюда, из этой могилы. Это неупокоенный дух человека, который здесь захоронен.

— Ага-а! Я говорил же, говорил!

Староста притопнул ногой, сплюнул что-то на землю и помахал рукой деревенским, нетерпеливо выглядывающим из-за кустов. Странник их с поля ещё в самом начале спровадил, чтобы не судачили, не сплетничали и не мешали ему.

— Неупокоенный дух, а не мононоке, – повторил Странник, сложив руки на груди. – Почему вы не провели по этому человеку заупокойную службу?