Книга Сказания о мононоке, страница 244 – Анастасия Гор

Вдыхая запах нагретой ткани, молока и чистоты, Кёко, уже почти уснув, наконец-то нашла ту занозу, которая весь вечер не давала ей покоя; то, что беспокоило её почти так же сильно, как удивительным образом зажившая грудь Странника, и скребло внутри когтем даже острее, чем кошачий.

Почему от мононоке не пахло как от мононоке? Почему Кёко уверена, что это была смерть?

В хлопковых настилах, котах, слюнях и после долгого похода Кёко не только час Петуха проспала, когда Аояги должна была к ней вернуться, но и даже час Барана, когда в людской, как выяснилось, подавали уже даже не завтрак, а обед, причём лунные пирожные с засахаренной сливой в качестве начинки, которые Кёко так хотелось попробовать ещё вчера.

«Опросила всех слуг и нашла мононоке, ага, как же…»

Пока она, проспав всё на свете и оттого с гудящими конечностями и головой, приходила в себя, пытаясь вспомнить, почему вокруг столько кошек и как они умудряются ходить на задних лапах и говорить по-человечьи, Момо успел умыть её ещё раз. Всю ночь и утро он укрывал её пушистым огненно-рыжим хвостом, и теперь к жёлтому кимоно пристали мелкие пучки шерсти. Зато волосы были мягкие-мягкие, струились сквозь пальцы как шёлк! И никакого слипшегося комка на затылке. Кёко даже расчёсываться не пришлось, настолько чудодейственным оказался кошачий язык.

Она спешно поблагодарила Момо, гордо сидящего на окне и умывающего уже себя, почти жалея, что она раньше на его процедуры не согласилась, и вылетела из лежанки. Прежде, правда, десять минут топталась над мешком со своими вещами, перебирала разные офуда, которыми их Нана в дорогу снарядила, и боролась с соблазном взять всё и сразу. В итоге выбрала самые нужные, защитные, и парочку на тот случай, если Страннику всё же понадобится её помощь (на что она не переставала надеяться в глубине души). Кёко заткнула их себе за пояс, сразу подвязала рукава тасуки, зная, что грядёт, и принялась обходить спящих котов. Правда, всё-таки оттоптала несколько хвостов по пути: как и предупреждал Лазурь, павильон наводнился той частью слуг, которые работали ночью, а тех и вправду было в два раза больше, чем дневных. Поглядывая на них, подёргивающих во сне лапками, Кёко и сама опять невольно зазевалась. Оставшийся с ночи молочный привкус специй на языке, лежанка и царящий в ней покой действовали на неё усыпляюще, и она поспешила поскорее её покинуть, чтобы отыскать Аояги, которая так и не вернулась в установленный срок.

Пока Кёко её искала, вся эйфория от крепкого сна и тёплого приёма в кошачьем дворце успела сойти на нет, а когда всё-таки нашла, то и вовсе сменилась праведным гневом. Ибо Аояги, связанная, висела под потолком.

Неудивительно, что Кёко несколько раз мимо неё прошла и даже не заметила. Она обыскала весь дворец, снова заплутала и каким-то образом оказалась в онсенах, а потом случайно наткнулась на стену, которая, Лазурь говорил, «кровью холодной плачет» и возле которой Странника, вопреки её ожиданиям, не оказалось. Его вообще нигде не было, как и хотя бы одного человеческого лица среди морд хищных и кошачьих. От этого под ложечкой начинало тревожно сосать. Воображение рисовало новую рану в груди, новую реку крови, ещё шире, чем предыдущая; когти, рвущие бархатный розовый лепесток, и то, как Кёко остаётся совсем одна, случайно ныряет не в тот онсен и всё-таки обзаводится меховой шкуркой, а потом вылизывается до конца своих дней, мурлычет, питается крысами и спит, свернувшись клубком, в общей лежанке.