Книга Сказания о мононоке, страница 272 – Анастасия Гор

Вот и сейчас Кёко начала с того, чтобы удалить с лезвий старое масло: взяла салфетку из крупной вязки, погрубее, и принялась осторожно их тереть. Знала, что императрица внимательно следит, чувствовала хитрую улыбку – больше лисью, чем кошачью, – но глаз от перчатки не отрывала. Боялась всё-таки порезаться и в эту взрослую игру ей проиграть.

— Ты из потомственных оммёдзи, милая, или первая в своём роду?

Кёко почувствовала напряжение в плечах и насильно их расправила, чтобы себя не выдать.

«Не вздумай ничего правдивого кошкам рассказывать. Всегда говори ровно противоположение», – таков был завет Странника, и хотя Кёко не могла похвастаться, что слушается его безукоризненно, но в этом подводить не собиралась. Бакэнэко и того, на что они способны, она, откровенно говоря, побаивалась.

— Нет, – ответила Кёко, продолжая протирать перчатку во всех нужных местах. – Мои родители оммёдзи были, но до них – никто.

— Я люблю оммёдо, – сказала императрица с мечтательным вздохом и вытянулась на подушках как на постели. Даже ноги выпрямила и перевернулась на бок, отбросив приличия. Кёко почувствовала некоторое облегчение: похоже, она задала вопрос о её семье только для того, чтобы подвернулся повод рассказать о себе. – Вот почему мои подданные решили, что это сможет меня развлечь. Они оказались правы. Оммёдо… это всё, что когда-либо по-настоящему нравилось мне. Ёкаи его не практикуют, то удел людей: кто мононоке порождает, тот и должен изгонять их, верно? Но один человек научил меня, и мне пришлось по вкусу чувство, что ты другим освобождение даришь. От этого будто сама становишься свободнее. Не лежи на мне императорский долг, который я должна пронести до девятой жизни, то я бы, пожалуй, стала как Странник.

— Вы и вправду невероятно искусны в оммёдо, – признала Кёко без всякого лицемерия. – И ваше вчерашнее кимоно… его цвет…

— Подарок старого друга. – Кёко увидела в отражении золотой перчатки, как она улыбнулась. Грустная то была улыбка. Такая, что сразу захотелось извиниться и в то же время узнать что-нибудь ещё. – Он мне настоящее кимоно оммёдзи пошить обещал… Жалко, не успел. Сама пошить я не осмелилась, выбрала цвет близкий, но не такой же, ибо не пристало не-оммёдзи одеяния оммёдзи носить и равнять себя с ними. Мио это не нравится. Мио называет моё кимоно «апельсиновым недоразумением», ха-ха…

Всё-таки Кёко порезалась. Но прежде чем императрица бы это заметила, стёрла выступившую рубиновую каплю о такие же рубиновые штаны и взялась за мешочек с каменистой пудрой. Сначала она легонько постучала им по одной перчатке, затем – по другой, а после опять вернулась к первой. Покрыла все лезвия и браслеты двойным слоем учико, но не слишком толстым, чтобы то, что должно было защитить металл, не испортило его. К лицу Кёко поднялось облако пыли, и она подождала, пока то уляжется, прежде чем спросить осторожно:

— Мио… Насколько серьёзным будет её наказание?

— А что такое? – Голос императрицы отчего-то сразу повеселел.

Чёрные уши на её макушке подёргивались, отзываясь на щебет белоснежных синиц, распущенные волосы свободно лежали на плечах, как она сама лежала и нежилась в солнечных лучах. И вправду настоящая кошка.

— Переживаешь за неё? Или, наоборот, надеешься? Нет-нет, конечно, первое. Ты ведь у нас добрая душа, не так ли?