Книга Сказания о мононоке, страница 281 – Анастасия Гор

— Хм, – задумчиво замычал Странник. – Дикий лис? Ты говоришь о каком-то конкретном ногицунэ?

— Нет, я говорю именно о Диком лисе. Это имя, – ответила Кёко. Так и думала, что он будет проверять, что именно она знает, прежде чем поделиться знаниями самому. «Уже к роли учителя привык…» – Полагаю, именно после него слово «дикий» стало нарицательным для лисов злых и обезумевших, потому что он стал первым в своём роде. Так иногда «лисами-инари» по ошибке называют служительниц богини Инари, хотя Инари только одна. Так и Дикий лис не то же самое, что ногицунэ. Дикий лис – это ками.

— Сама догадалась или…

— Сама, – перебила Кёко.

Она не врала. Мио рассказала, но не так уж много, как хотелось. Скорее, ровно столько, чтобы Кёко те самые осколки мозаики самостоятельно, вручную собрала, пускай бы при этом и порезалась. Невидимые раны её до сих пор кровоточили неверием и страхом, и Кёко шумно вздохнула, когда Странник вдруг её поправил, сев на землю и копошась в своём коробе как ни в чём не бывало:

— Я не знаю, почему его связали со снегом. Наверное, потому что он впервые пришёл к людям, когда шла метель… Или, может быть, потому что он жил на вершине гор, где метель шла постоянно. Но это особенность местности, а не его собственная. Дикий лис на самом деле не любит снега. И он не ками.

— Но…

— Когда люди верят, что кто-то является богом, он им становится. Если бы они назвали ками какого-нибудь тануки, то и тануки бы обрёл божественную силу. А если бы нарекли ками зонт или даже дверной косяк…

— Хочешь сказать, Дикий лис всё-таки родился обычным лисом?

— Да, именно так.

— Что же случилось потом? Почему он потерял свою силу и снова обычным стал?

— А с чего ты решила, что он её потерял? – Странник, всё ещё стоя поодаль, на безопасном для Кёко расстоянии, склонил голову набок. Нефрит в глазах стал темнее, чем те непроходимые болота, через которые Кёко пришлось перелезать по деревьям.

— Потому что теперь он просто странник.

Кёко никогда не умела читать по лицам. Уж точно не по лицу Странника, который прятал его под кумадори, под хищной улыбкой с острыми зубами, под прищуром зелёных глаз с пушистыми чёрными ресницами и отблесками бусин в волосах. Каждый раз, когда Кёко думала, что наконец-то поняла его, узнала хоть с какой-то стороны, оказывалось, что всё это время она просто смотрела на игру теней и света. Как кукла в бунраку, смастерённая из того, что было под рукой. Странник был таким сложным, таким странным, таким до нелепости загадочным, потому что он сам уже давно забыл, какой он. Настоящий он никакой даже не оммёдзи.

Он проклятое божество с далёких островов.

— «Изгонять мононоке – моя работа, я не могу не выполнять её», – прошептала Кёко, как эхо былых дней, тех, когда она была ещё наивна, не задумывалась, кто станет так самоотверженно преследовать чужое горе и отказываться от платы, если только не глупец… Или человек, который всё это время находится в неволе. – Никакая это не работа, верно? Это наказание.

Странник закрыл свой короб и принялся раскладывать вокруг него циновки. Одну постелил прямо возле лежащего бревна – знал, что Кёко любит, когда прижимается спиной к чему-то и в эту самую спину ей не поддувает. Костёр тоже был почти готов: Странник редко использовал талисманы для чего-то столь примитивного, как быт, но в этот раз, судя по всему, не хотел от разговора отвлекаться. Когда под небрежным движением его пальцев и офуда, двигающихся так, будто в них было невидимое кресало, начали оранжеветь первые искры и завился тонкой струйкой дым, Странник закопал рядом металлическую флягу, чтобы та нагрелась. Кёко знала, что в ней коровье молоко со специями – то самое, которым он поил её, чтоб она выздоровела. Неужели он правда верил, что она будет пить сейчас? Да Кёко даже собственную слюну не могла проглотить! Настолько пережало горло.