Книга Сказания о мононоке, страница 72 – Анастасия Гор

«Ого, – удивилась Кёко. – Цумики умеет злиться!»

— Кагуя-химе приносит свои извинения за то, что господин Ёримаса не в силах закончить твоё обучение, Мичи Хосокава, – отбарабанила Цумики. – Мы более не имеем прав, власти и причин удерживать тебя в имении Хакуро.

— Цумики, позволь объясниться…

— В качестве выражения глубочайшего сожаления и раскаяния мы даём тебе месяц на то, чтобы подыскать себе новый дом и дело, которое сможет удовлетворить твои амбиции, пускай это и не оммёдо. Все нажитые за эти годы вещи мы также даруем тебе безвозмездно, можешь забрать их с собой.

И она, прошуршав плохо подвязанным, а оттого слишком длинным кимоно по полу, встала рядом с Кёко и поклонилась низко, почти в пол, точно и вправду извинялась, а не выставляла Хосокаву на улицу спустя целых двенадцать лет, что он здесь провёл. Ужас и стыд оставили Хосокаву мычащим и разрумянившимся, кровь будто снова заполнила старые порезы на его лице. Но пререкаться и спорить он только с Кёко умел и никогда – с Цумики.

«Никогда – с Цумики…»

— Красная глина, – прошептала та, глядя на кончики испачканных после сада пальцев. – «Разбитое сердце».

Геомантия, которой она учила Хосокаву с тех пор, как ей исполнилось двенадцать, заставляя сидеть часами с ней в саду и переставлять горшки. Цветы, что они выращивали вместе; камни, которые передавали друг другу из рук в руки; таблицы, которые составляли, с которыми сверялись в древних текстах; знаки, которые вместе читали и учились трактовать… «Вместе». Если Цумики и общалась с кем-то из семьи, то только с Хосокавой, однако теперь даже не смотрела ему в лицо, уставилась под ноги точно равнодушно. Нет, обиженно.

Кёко решила не лезть.

Дзинь-дзинь!

— Что это? – спросил Хосокава, вскинув голову к расписанным дедушкиным сёдзи.

Кёко говорить ему ничего больше не собиралась. Только затаила дыхание и прислушалась, не стучит ли ещё об пол деревянный короб, не слышатся ли какие-нибудь голоса.

— Это Странник, – ответила вместо неё Цумики вполголоса. – Наша Кёко теперь его ученица.

Гранат и сердолик сверкнули в её маленькой ладошке, и не успела Кёко спросить об их значении – точно ли это не очередная «гибель в девичестве?» – как Хосокава сдвинулся с места. Что-то переменилось в его лице до неузнаваемости – хотя Кёко теперь и так почти ничего в том не узнавала, – и он попытался сдвинуть дверь.

— Мичи, не смей туда входить!

— Отойди, юки-онна.

— Что ты собираешься делать?

— Не твоего ума дело. Просто отойди.

— Ты ведёшь себя как капризный ребёнок, а не как мужчина! Хватит!

Кёко втиснулась между ним и дверью, выставила локти и колени, отталкивая Хосокаву назад, не давая испортить жизнь и ей, коль он уже испортил собственную. Плотная бумага васи натянулась под их весом, когда оба налегли на дверь, и соловьиные полы жалобно застонали. Кёко как могла загораживала собой проём, но Мичи сжал в пальцах бумажный талисман, вытащенный из рукава, прошептал что-то, и сёдзи сами распахнулись за её спиной. Кёко, как специально, первой ввалилась внутрь, потеряв спиной опору, и чуть не рухнула перед яэдатами.

Что бы ни собирался делать секунду назад Мичи, он, оказавшись в спальне Ёримасы, резко передумал: застыл как вкопанный рядом с Цумики, и Кёко пришлось быстро повернуться, чтобы понять почему.