Книга Ведьмины камни, страница 264 – Елизавета Дворецкая

Хельга отвернулась и уставилась перед собой. Пока еще мысли о своей любви придавали ей сил, но на знала: наступают времена, когда ей больше всего понадобятся терпение и стойкость.

У нее тоже кое-что прибавилось из сокровищ – золотой перстень с мелкими жемчужинками вокруг сине-голубого камня под названием «фирузе», подвешенный на ремешке на шее под одеждой. Перстень это был знаком Хедину, и она не могла носить его открыто. Но и отвергнуть, как сделала две зимы назад, тоже не могла. Если этот зеленовато-голубой камень из далеких южных стран взаправду способен приносить удачу в любви, то именно это ей сейчас и нужно.

Отплыв из Константинополя весной, в ту пору, когда на севере только вскрываются реки, а в Русской земле появляются первые зеленые листочки, большое посольство дней за десять одолело, благодаря удачным ветрам, западную оконечность Греческого моря и прибыло в Киев еще до Ярилина дня. Состояло оно из двух дружин – грека Ефимия и руса Ивора. Пока десятки лодий тянулись вверх по Днепру – где на веслах, где под парусом, где бечевой, а где и на катках, чтобы одолеть самые злые из каменистых порогов, конные гонцы мчались по берегу вперед, неся князю киевскому Ингвару важную весть. В пору долгих дней и коротких теплых ночей эта весть летела навстречу реке почти круглые сутки, и в Киеве, получив ее заранее, успели подготовиться к приему.

Как и прошлым летом, громко трубили рога, когда два соединенных посольства вступали в старую Олегову гридницу. Вспоминая те дни, протоспафарий Ефимий отмечал такое же многолюдство, такие же яркие одежды Ингеровых приближенных, сияющую красоту его жены. Бревенчатая гридница с ее обложенным черными камнями очагом и свежей травой на полу, после Большого Дворца с его цветным мрамором, мозаиками, позолотой, шелковыми занавесями, огромными окнами казалась ему убогим приютом варваров, несмотря на искусную резьбу столпов и тканые ковры, которыми княгиня Эльга так гордилась. Но стены были увешаны оружием, а столы уставлены серебряной и золоченой посудой, напоминая об успехах здешних архонтов на войне.

Воевода Ивор же, окинув глазами знакомую гридницу и знакомые лица, не сразу, но отметил: здесь собственная Ингварова старшая дружина и киевские нарочитые мужи, но из намников-варягов почти никого, лишь Брюньольв Шило да Фридрек Зима. Самых прославленных – Эскиля Тени, Гримара Мороза, Хамаля Берега – не видно. Будь они в Киеве, стояли бы плечом к плечу вблизи престола с Ингваровой стороны: в дорогих кафтанах, с золотыми перстнями на пальцах, покрытых шрамами. Тормар и Айрам в Витичеве рассказали ему о зимнем мятеже: разгневанный Ингвар призвал к себе половину витичевской дружины и Айрамову конницу, готовый перебить мятежников всех до одного. Но Свенельдич, как рассказал Тормар, как-то сумел с ними договориться и отослать прочь без сражения. Они ушли по Сожу на север, и где они сейчас, Тормар не знал: не то у Сверкера в Сюрнесе, не то убрались весной дальше, в Хольмгард, чтобы найти корабли, которые увезут их обратно за Варяжское море. Все это Тормар сообщил Ивору тайком от греков: тем вовсе не следовало знать, что часть Ингваровых людей так ненадежна и в любой день может из опоры превратиться во врага. «Мертвого врага, – щуря свои узкие глаза, добавил печенег Айрам. – Мы князя не предадим, рука не дрогнет».