Книга Медь в драгоценной шкатулке, страница 142 – Мария Архангельская

— Так значит, всё же дошло до выступлений? — уточнила я.

— Да, в одной из провинций на северо-западе, — отмахнулся Иочжун. — Я уже послал туда войско. Скоро эта проблема будет решена.

— И велико ли выступление, ваше величество? Сколько там мятежников?

— А вот когда вернутся и отчитаются, тогда и узнаем…

Я не нашлась, что ответить. И в самом деле, императорское ли это дело — мятежников считать? Особенно если осталась всего лишь неделя до обозначенного врачом срока, когда спальня любимой жены снова станет доступной.

— К счастью, ни у кого во Внутреннем дворце в тех местах нет родных и друзей, — с улыбкой вмешалась Благородная супруга. — Мы можем быть спокойны и служить вашему величеству, ни на что не отвлекаясь.

Я вспомнила одну из своих служанок, у которой, я точно знала, родня на северо-западе есть. Правда, не могу сказать, в той ли провинции, надо будет уточнить и при необходимости предложить помощь. Однако благородные дамы и господа, говоря слова «все» или «никого», всегда имели в виду лишь ровню, не вспоминая про слуг. Так что я удержалась от уточнения.

— Не сомневаюсь в вашем рвении, — благосклонно кивнул его величество.

— Если тревога мешает служить его величеству, следует отринуть тревогу, — заметила одна из дам. — Вся империя — одна семья, и его величество — отец всем отцам. Верность ему превыше всего остального.

— Так нас учат святые учителя, — поддакнула вторая. — Принимать все вещи такими, какие они есть, и не быть вещью для вещей. И тогда никто не сможет навязать нам своё бремя.

— А ещё они учат, — не выдержала я, — что царство для правителя — что пышная шкура для лисы: источник опасностей и тревог, и лучше сбросить его и вольно странствовать на безлюдном просторе. Но разве его величество может себе это позволить?

— И правда, — тут же кивнул император, не дав воцариться неловкой паузе, — мы здесь не монахи и не священники и не можем полностью встать на путь очищения. Только наши предки были просты и безыскусны, они следовали превращениям мира и хранили в себе подлинное. Ныне же мир не таков, и нам до них далеко.

Все присутствующие тут же хором согласились, что да, мир испортился и люди измельчали, после чего оседлали одного из любимых коньков местных интеллектуальных бесед — принялись рассуждать о совершенном человеке. Выходило, что совершенный человек — это тот, про которого вообще ничего нельзя сказать: что он есть, что его нет, разницы никакой. Лишённый свойств, совсем обыкновенный, не ищет ни заслуг, ни славы, не оставляет следов, и о нём ничего не слышно. Прямое дерево срубают первым, колодец со сладкой водой осушают быстрее других, а значит, лучше всего ничем не выделяться, не испытывать ни ненависти, ни сострадания, ничего не знать и не пытаться себя проявлять, а следовать природе, в которой всё устраивается само собой. Мне оставалось только диву даваться, каким образом они ухитряются сочетать такие представления о совершенстве с искреннем почтением к учёности и искусствам.

— Даже всю жизнь практикующие духовные практики отшельники не всегда могут достичь совершенства, — вздохнул император, явно настроившийся на философский лад. — Что уж говорить о простых смертных?

— В общем, для того, чтобы ничего не знать, надо много этому учиться, — подытожила я. Уж не знаю, что такого забавного было в моих словах, но смеялся его величество долго.