Книга Внутренний дворец, страница 97 – Мария Архангельская

— Тех, что благородного происхождения – да. Читать, считать, литературе немного. Танцам, музыке, облавным шашкам и другим играм. Иногда ездить верхом и играть в поло. И этого больше чем достаточно.

Я промолчала. Что с них взять, и на моей родине так считали не в таком уж далёком прошлом.

— Да… Вот уж не думал, что буду обсуждать с девушкой государственное устройство, – задумчиво, явно для себя, проговорил Тайрен.

— Да и я никогда не думала, что буду говорить на такие темы с настоящим принцем.

Он усмехнулся.

— Настоящий принц, да… – Тайрен прикусил губу. – Но когда-нибудь… Когда-нибудь я стану императором. Кто бы что ни говорил. Десять тысяч лет его величеству, но когда-нибудь…

Я на всякий случай попыталась прикинуться шлангом. Не знаю, как квалифицируются эти слова с точки зрения местных законов, есть ли в них что-то предосудительное, и насколько, но лучше уж при таких разговорах не отсвечивать. Если нет возможности сбежать.

— И тогда они поймут. Непочтительный сын, ха! Даже самый почтительный из сыновей имеет право высказаться, если отец сбился с пути. Государь всё говорит о древних установлениях, о добродетели первых владык. Но при первых владыках не было бунтов и голода, и деньги не обесценивались раньше, чем их отольют! При них и денег-то не было. Это ли не знак Неба, что в империи что-то не так?

Он моргнул и посмотрел на меня.

— А ты что думаешь?

— Ну… Я не знаю, что происходит за пределами Внутреннего дворца. Так что ничего не могу сказать.

— А ничего хорошего там не происходит, – хмуро сказал принц. – Говорят, что если государь добродетелен, то всё устраивается само собой и дела идут своим чередом. А раз не идут – значит, государь не добродетелен? И при чём тут тогда я?

— Кто говорит? – вздохнула я. Вот уж не было печали, утешать его высочество в его обидах на родителя.

— Да все. И священные книги, и философы, – Тайрен полузакрыл глаза и произнёс, явно что-то цитируя: – Когда в мире множатся запреты, тогда в народе становится больше сирых и убогих. Когда в народе множатся орудия войны, тогда и сгущается мрак над дворами и царствами. Когда среди людей появляются много хитроумных и многознающих, тогда и перестают случаться чудесные вещи. Чем строже указы и методы, тем больше воров и разбойников. Вот почему мудрый говорит себе: я освобождаюсь от стремления совершать, и люди сами собой меняются к лучшему; я стремлюсь к тишине и покою, и люди сами собой приходят к порядку; я не ведаю делами управления, а люди сами по себе обретают достаток; я освобождаюсь от привязанностей и страстей, и люди сами собой обретают простоту и естественность.

— Ну-у… – снова протянула я. – Как философское учение, в частной жизни, оно, может, и неплохо. Не лезь к другим, занимайся собой. Но если речь идёт о реальном управлении государством… Все те, кто рассуждают о том, что якобы можно создать идеальный порядок и тогда всё пойдёт само собой, не учитывают одного – человеческой природы.

— По твоему, человеческая природа препятствует порядку?

— А разве нет? Дети пытаются отбирать друг у друга игрушки раньше, чем начинают ходить и говорить. Никто их этому не учит, сами доходят. Отсутствие воровства, грабежей и разбоя возможны лишь в том случае, если вообще нет собственности, и всё считается общим.