Книга Генрих VIII и шесть его жен. Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса, страница 387 – Маргарет Джордж

— Да, ваша милость, – мягко сказал я. – Лорд – хранитель малой печати позаботится об отправке ваших посланий. Успокойтесь. Вы слишком много работаете.

Он привстал было из-за стола, но вновь опустился в кресло, с озабоченным видом покачав головой.

— Есть еще одно дело. Остальным преступникам я тоже должен облегчить участь. Смягчим приговор, заменив его обычным обезглавливанием. Так и порешим. – Он начал строчить приказы на пергаменте. – Но им придется удовольствоваться английским палачом с привычным топором.

Утром семнадцатого мая Анна видела из своего окна, как на холм за рвом Тауэра вывели пятерых ее полюбовников и соучастников тайных заговоров и они поднялись на эшафот. Это было крепкое высокое сооружение, видное даже зрителям последних рядов (а толпа там скопилась огромная).

Первым шел сэр Уильям Бреретон. Он трусливо стонал и дрожал всем телом.

— Я заслужил бы смерть, если бы у нас казнили за любое прегрешение! – крикнул он, а когда палач указал ему на плаху, возмущенно заявил: – Но меня осудили беспричинно!.. Я требую справедливого суда!

Стремясь отсрочить казнь, он повторил эти слова еще трижды или четырежды. Но голос изменил ему, когда его вынудили опустить голову на плаху. Палач взмахнул большим топором и одним точным ударом разрубил шею Бреретона. Голова скатилась на солому, и палач традиционно поднял ее и показал зрителям.

Буквально за пару минут тело и голову казненного унесли, сменили солому и вымыли плаху и топор. Мертвеца спустили по лестнице и положили в гроб за эшафотом.

Следующим был Генри Норрис. Он был немногословен, но сказанное им прозвучало лестно для короля:

— Я полагаю, что нет среди благородных придворных человека, который был бы обязан королю больше меня, но я проявил тяжкую неблагодарность и небрежение к ниспосланным мне благам. Я молю Господа о милосердии к моей душе.

И он с готовностью положил голову на плаху. Мастерский удар топора, и приговор свершился еще до того, как зрители успели перевести дух. Жене и матери не удалось выкупить жизнь сэра Фрэнсиса Уэстона даже за сотню тысяч крон, и этот красавец, все такой же цветущий и бодрый, поднялся на эшафот. Синева его глаз соперничала с ясными майскими небесами.

— Я надеялся, что, погрешив лет двадцать или тридцать, смогу замолить грехи, вступив на путь истинный. Но мне в голову не приходило, что жизнь так коротка, – сказал он, пытаясь до последней минуты оставаться остроумным и светски беспечным.

Когда палач поднял его голову, глаза уже не сияли синью, а подернулись серой дымкой.

В небе появились темные точки. Почуяв запах крови и надеясь, что вскоре будет чем поживиться, к холму начали слетаться канюки.

Марк Смитон поднялся по лестнице с гордым видом.

— Господа, я прошу вас всех помолиться за меня, – пылко произнес он, – ибо я заслужил эту смерть.

Страдающий от безнадежной любви лютнист так стремительно припал к плахе, словно боялся, как бы вдруг не отсрочили или не отменили его казнь.

Последним к плахе подошел лорд Рочфорд, Джордж Болейн. Он бросил невольный взгляд на стоявшие справа от него гробы и скользящие по эшафоту темные тени парящих в вышине стервятников. Затем Болейн посмотрел на толпу зрителей и обернулся к тауэрскому рву, где за стенами крепости высилась белокаменная башня, где были покои его сестры.