И вдруг ужас пронзил меня. Словно бешеная собака стиснула зубами мое сердце: Джейн умерла. Я не успел толком проснуться, как на меня обрушилось жесточайшее бремя утраты. Подобно Церберу, боль вонзила в меня свои ядовитые клыки, кровожадные и разрушительные.
Три дня, как мне сообщили, я метался в бреду, не вставая с постели, пока трехголовое чудище глумилось надо мной на пороге подземного царства. Но вот передо мной воссиял пронзительно-холодный свет, и я оцепенело встал, оделся, отдал распоряжения о подготовке к похоронам. Потом мне взбрело в голову настрочить послание Франциску. (Франциску! Такой нелепый выбор служит очевидным свидетельством моего помешательства!) Я известил его о рождении Эдуарда и добавил: «…тем не менее Божественное Провидение смешало мою радость с горечью – умерла супруга, подарившая мне долгожданное счастье».
Я сочинил эпитафию для Джейн и заказал надгробную плиту. Попросил Марию исполнить долг ближайшей родственницы покойной. Вызвал портного, чтобы он снял с меня мерки для траурного облачения, и велел ему побыстрее доставить мне несколько черных плащей, камзолов, чулок и туфель. Когда он заикнулся, что этого слишком много, я решительно заявил: «В самый раз». Кромвель по моему приказу принес мне черные ониксы из сокровищницы британской короны. Я расхаживал взад-вперед, то и дело останавливаясь и пытаясь укрепить свой дух чтением душеспасительных книг и Священного Писания.
Но вскоре силы покинули меня, и я опять в полном изнеможении рухнул на кровать.
Эти события вспоминаются мне, будто сон наяву. Теряя способность действовать, я не владел собой, и на меня то и дело наваливалась парализующая тоска.
Постепенно в голове прояснилось. Потом в ней зловеще закопошились неотвязные мысли, ставшие для меня демоническим искушением. Они возвращались вновь и вновь, вонзаясь в мою душу, точно гвозди. Тогда я начал записывать их, надеясь, что они оставят меня в покое. Возможно, если я перенесу их на пергамент, убийственные мысли исчезнут.
Все последующие годы я хранил эти бумаги. Не знаю, что там написано, поскольку ни разу не осмелился перечитать их. Они послужили своего рода изгнанием нечистой силы. Я вложил их в свой дневник только потому, что не представляю, где еще было бы уместно показать их.
Если горе терзает душу, то что порождает физическую боль? Грудь моя сдавлена так, словно ее сжимает множество сильных мужских рук. Я не могу вздохнуть, набрать в легкие воздуха. Тело не подчиняется мне. Даже слабое движение дается с огромным трудом. Я задыхаюсь. Горло будто сведено судорогой до боли. Когда я плачу, боль исчезает. Но через несколько мгновений вновь возвращается. Боль стала моим хозяином и держит меня, точно медведя, на коротком поводке.
Мне страшно подумать, что меня ждет в наших покоях или при виде тех вещей, на которые мы смотрели вместе… Это может причинить мне ужасные страдания… Но, посетив памятные места – случайно или по необходимости, – я с удивлением обнаружил, что муки мои не усилились. Я переживал не меньше от одной мысли, что не встречу больше Джейн на земле. Глядя на пчелиный рой и на книгу, которой она никогда не видела, я одинаково остро чувствовал: ее нет. Почему мне все равно?
Мне хочется вернуть Джейн. Хотя бы на мгновение. Лишь бы успеть задать ей один вопрос. Я удовольствовался бы всего одной фразой. Только одной!
Я вижу ее повсюду. Подмечаю ее черты, присущие ей особенности: одна дама точно как Джейн поправила ожерелье, у другой похож голос, а у третьей – профиль. Словно разбилось волшебное зеркало, и ее отражение тоже рассыпалось на осколки. И теперь мой взгляд неожиданно натыкается на них.
Я виноват перед Господом. Но велика ли вина моя? Ходят слухи, что Джейн заболела из-за плохого ухода… и я сам уже начинаю верить им. Если бы я не настоял после крещения на том, чтобы она присутствовала на праздничном вечернем пиршестве. Если бы я дал ей отдохнуть… Перепелки… Зачем я, потворствуя ее капризам, позволил ей съесть их так много. Должно быть, неумеренность повредила здоровью Джейн… И, кроме того, удовлетворяя ее бесконечные мелкие прихоти, я мог невольно способствовать ее смерти. Ежедневно я нахожу все новые и новые свидетельства…
Помню, кто-то рассказывал мне, как пережил смерть жены: «Сначала думаешь о ней ежесекундно, даже во сне; потом ежеминутно, потом ежечасно; потом несколько раз в день. Затем наступает день, когда не думаешь о ней вовсе». Невозможно. Тот человек солгал мне. Либо он попросту не любил свою жену.
Декабрь вступает в свои права, но мне стали ненавистны любые перемены. Я как-то привык к осени без Джейн. Теперь же придется смириться с тем, что ее не будет и зимой, и весной… Надо осваиваться заново… Будут вещи, события, которых она уже не увидит. Не разделит со мной радость и печаль. Неужели именно поэтому традиционный траур продолжается целый год? Потому что должно пережить по очереди смену всех сезонов, в течение которых повсеместно и нежданно вас будут поражать горестные воспоминания?
А когда траур закончится, я приму то, чему так упорно сопротивляюсь: Джейн осталась в прошлом. Пока длился ноябрь, пока не наступила зима, казалось, что Дженни где-то рядом. Но теперь наши пути начали расходиться. Нас будет разделять пропасть дней. Но я не хочу этого! Отдайте мне Джейн!.. Если бы я мог остановить все часы в королевстве, остановить время…
Мне говорят: «Вы должны смириться с волей Господа». Если я смирюсь, то действительно потеряю ее.
