Книга Генрих VIII и шесть его жен. Автобиография Генриха VIII с комментариями его шута Уилла Сомерса, страница 488 – Маргарет Джордж

Без Екатерины не произошло бы чудесного воскрешения. В те восхитительные ускользающие мгновения, когда во мне ожил сверходаренный человек, я обрел вечную жизнь, неувядающую молодость. И вот, исполненный самоуверенности, я увлек возлюбленную на брачное ложе. Могучее желание овладело мною. Нам так не терпелось консумировать наш брак, слившись в одно целое, что мы даже не удосужились раздеться полностью. Поспешно обнажившись ниже пояса, мы слились в страстном объятии. Наше первое соитие произошло так стремительно, что полумрак не успел смениться ночной тьмой.

Должно быть, мы являли собой странное зрелище: наши голые ноги и чресла таяли от жара и любовного пота, подол подвенечного платья и полы парадного бархатного камзола были задраны, из-под них выбивались многочисленные складки и кружева батистового нижнего белья.

Разъединившись, мы истомленно раскинулись на шелковых простынях. Но души наши по-прежнему витали вместе в неведомых сферах эйфории.

Наконец ко мне вернулся дар речи.

— Вы представлялись мне в ином свете, – мягко произнес я.

— В каком же?

— Я не думал, что вы так легко и быстро освоитесь в мире плотских желаний.

— Вы разочарованы? – печально заметила она. – Разочарованы, что я не притворилась испуганной, как положено девственнице?

— Нет-нет, – заверил я ее.

Говорил ли я правду?

— Я так и хотела поступить. Но страсть настолько захватила меня, что я совершенно потеряла голову.

Была ли она искренней?

— И я тоже.

Приподнявшись на локте, я нежно поцеловал ее. Расшитый самоцветами камзол ужасно мешал мне, сковывая движения.

— Не пора ли нам раздеться? – нежно предложил я.

Совместными усилиями мы справились с пуговицами, застежками и завязками, помогая друг другу избавиться от одежды. Но, обнажившись, мы не стали откровенно разглядывать друг друга, а накрылись надушенными белоснежными простынями, свернулись рядом калачиком, как дети, и начали разговаривать.

Духовное общение в отличие от соития проходило не столь непринужденно. Мне хотелось высказать, какие чувства переполняют меня, но язык не слушался, его сковывал разум. Екатерина же в порыве откровенности щебетала звонким, как колокольчик, голосом.

— …а еще в герцогских конюшнях ко мне приставал вонючий грум. Разумеется, он мне ужасно не понравился: нахальный урод. Как он мог подумать, что я могу проявить к нему благосклонность? И я тут же пожаловалась моей тетушке, герцогине…

Зачем она портит наше уединение, нашу первую брачную ночь противными рассказами о том, кто домогался ее и кому она отказала? Они огорчали меня, ранили мои чувства. Однако я позволил Екатерине продолжать, стараясь весело отвечать ей.

Она бессмысленно лепетала о разных пустяках. Говорила что-то о кузенах Говардах, Калпепере и Генри, графе Суррее; о какой-то книге, которую читала Мария Говард; о вернувшемся из Иерусалима паломнике и поведанной им истории…

Это был увлекательный, остроумный монолог. Но он не вызвал у меня ничего, кроме отчуждения. Почему она говорит такую чепуху в нашу священную ночь? Или это просто болтовня смущенной девушки, которая боится неведомых отношений с мужчиной? Однако Екатерина совсем не выглядела встревоженной, испуганной и потрясенной. Скорей уж – спокойной и самоуверенной.

Я терялся в догадках. И был разочарован – не любовным слиянием, а последующим поведением своей юной жены. Ее веселье казалось таким обыденным и приземленным, тогда как я жаждал ее неземных объятий.