Онлайн книга «Дневник Булгарина. Пушкин»
|
— Слыхал, Фаддей Венедиктович, — во Франции опять волнение! — Да не может быть! — притворно удивился я, — все то же, что и месяц назад? Или это новое волнение? Николай Иванович задохнулся шуткою. — Как ты можешь? Так говорить! Я, кажется, не давал повода… — Не сердись, друг мой, угощайся вот. Расторопный Митька уже притащил блюдо с бутербродами, которое я и протянул Гречу в примирение. — Чаю давай, — поторопил Митьку Николай Иванович, принимая бутерброд и присаживаясь к столу. — Ты же знаешь, я шуток в работе не принимаю. — Знаю, знаю, любезный друг, — кивнул я, уплетая хлеб с ветчиной. — Я не со зла, а от настроения хорошего. Больно комично, ты, Николай Иванович, губы поджимаешь в праведном гневе. Не сердись, сделай одолжение! Я ведь верю тебе, как себе, даже больше. Я и спутать могу, и погорячиться, а ты — нет, ты — кремень. — Гулял, верно, вчера, Фаддей Венедиктович? — заговорщицки спросил Греч. — Веселый вечерок? — Пушкина с бароном принимал, — с неутаенной ноткой самодовольства признался я. — И ответно приглашен к Дельвигу! Надеюсь, что они оба опять будут нашими постоянными авторами. О семеновском деле забываться стало, так отчего нам не дружить? — Но их партия… Она, как бы сказать, далека от тех правил благонравия, которым надлежит следовать… э-э-э… — Государь благоволит Пушкину, обещал лично быть его цензором. А до остальных — что нам за забота? Они все вместе одного Пушкина не стоят. Митька принес чай. — Пушкин, это — да, это — конечно, — подтвердил Греч. — Такой автор был бы важным приобретением для любого издания. — Что там у нас сегодня? — покончив с бутербродами, я приступил к делу. — Иностранный отдел готов, как я понимаю, а Смесь? Есть ли у нас новые моды или какие-нибудь происшествия? Не все же нам прибавляться описанием званых обедов. — Курьер министерский еще не был, — развел руками Николай Иванович. — Ждем-с… 2 Следующий день начался с приятного известия. Александр Христофорович пригласил к себе, дабы сделать приятное сообщение относительно высочайшей милости, снизошедшей на меня. Помчался, как на крыльях. Наконец, мои старания замечены! Что это за награда? — Его Императорское Величество, — торжественно сказал генерал Бенкендорф, — соизволил благосклонно отозваться о «Пчеле», особо указал на передовицу с рассуждением о воспитании патриотических настроений среди молодежи. Государь отметил старания ваши, Фаддей Венедиктович, и полезность Русскому Правительству, просив передать, что уверен в преданности вашей и радении Престолу. — Всегда рад служить Его Величеству, Правительству и Российский Словесности. Все силы мои, состояние и перо мое безраздельно отданы на службу Государю. На том аудиенция и завершилась. Проводить меня вызвался Мордвинов — личный помощник Бенкендорфа. Чин небольшой, а, как я слыхал, удостаивается особых поручений генерала. Мордвинов как-то так ловко меня направил, что вместо передней я оказался в его маленьком уютном кабинете, расположенном по соседству с приемной генерала. — Александру Христофоровичу точно известно, как вы радеете за государственные интересы, — сказал Александр Николаевич, усадив меня в кресла. — Поверьте, его высокопревосходительство всегда благодарен вам за всякое ваше суждение и мнение, потому как мало кто так хорошо, как вы, знает Россию. Вы умеете сочетать сердечное чувство россиянина и острую отстраненную наблюдательность иностранца. (Тут впервые за визит я поморщился.) Сам Государь — вы слышали! — со вниманием относится к словам вашим. Ваше талантливое перо сухой факт превращает в убедительную картину, придает ему должное освещение и значение. Мы — чиновники, Фаддей Венедиктович, и лишены способности к такой игре ума, наш удел — циркуляры, статистика — алгебра жизни, если так можно сказать? |