Книга Дневник Булгарина. Пушкин, страница 65 – Григорий Кроних

Фон Грюнберг отказался, сказав, что левретка дорога ему, поскольку проделала с ним всю кампанию. «Но, если Ваше Величество пожелает, я готов предоставить ее в ваше распоряжение», — добавил майор.

Наполеон умилился такой привязанности и сказал с легкой улыбкой:

— Я понимаю ваши чувства к этому животному, это делает вам честь. Сохраните его себе, я не хочу вас лишать его.

Остается добавить, что переправа продолжалась еще сутки, сколько людей мы там потеряли — не счесть, говорят, что до 25 тысяч. Но почему-то из всех ужасов тех дней именно история с собачкой запомнилась мне сильнее прочих. Верно — из-за императора, который даже самое малое дело своим участием производит в событие историческое. Впрочем, я видел Наполеона и в лучшие дни, среди сражений, где он был по-настоящему велик, — завершил я свой печальный рассказ.

— Несомненно — велик, — подхватил Пушкин, — как бывает велик ураган. Поневоле дивишься его силе, а если он проносится мимо, не задев тебя, то ты приписываешь ему и благородство, и человеколюбие. Наполеон и был таким ураганом. К сожалению, умиротворение революции, ответы врагам Франции послужили лишь для накопления этим ураганом мощи. Франция под рукой Бонапарта могла бы процветать, стать одной из первых империй мира, однако ж, Наполеон предпочел благополучию родины славу Цезаря и Александра Великого. Он далеко прошел по этому пути, но трудно представить, что, даже разбив все армии мира, можно этот мир удержать в руках. Мне гораздо ближе Петр. Он не пытался завоевать Европу, его заботой было процветание Государства Российского. Его правление было жестоким, но благотворным для России. Жаль, что потомки не шли твердой поступью по его пути.

— Выпьем за Петра Великого, которого недостает России.

— За Петра! — кивнул Александр Сергеевич, поднимая бокал. — Теперь, когда Россия является частью Европы, ему бы не потребовалось брать в руки топор, и память потомков была бы к нему благосклонней.

— Но Петр Первый многое сделал и для просвещения России, — заметил я.

— Верно, Фаддей Венедиктович, и это теперь торный путь для Российской Монархии. Просвещенная монархия есть и цель, и средство улучшения жизни страны. И тут перед нами — целина непаханая, бороды нестриженые!

Смуглое лицо Пушкина сияло в свете свечей, видно разговор увлек его, разбудив дремавшие мысли.

— Давайте выпьем за нас, Фаддей Венедиктович. Ведь мы могли бы многое сделать на этом поприще.

— И делаем: труды ваши, Александр Сергеевич, на ниве русской словесности велики есть, я же…

— Нет, Булгарин, вы не поняли, — Пушкин вскочил, взгляд его устремился точно сквозь стену. — Вообразите: я становлюсь первым поэтом России… Да это уже случилось: Жуковский — романтик, Крылов — баснописец, оба они уже пережили зенит своей славы; я — еще нет. Мое имя знают все — также как и ваше, Фаддей Венедиктович. Вы теперь самый известный и влиятельный издатель. Ваши журналы и «Пчела» способны вместе создать или разрушить репутацию, поддержать или развенчать идею и даже создать в обществе моду, движение. После того примера с африканским фруктом, что вы мне показали, я это отчетливо понимаю. Объединив силы, вступив в союз, мы могли бы совершить много полезного для Отечества! Такое согласие между нами не осталось бы без внимания Его Величества, когда два столь разных человека взялись бы дружно за какое-то дело, то и государю пристало прислушаться к их мнению!