Книга Жизнь моя, страница 115 – Мишель Пейвер

Она отметила, что его движения почти утратили ту легкую — почти неуловимую — грацию, которую она так любила. Пару раз он опускал левое плечо, словно желая удержать его от онемения, а когда он поднимался на возвышение, она заметила его хромоту. Возможно, его все еще беспокоит старая рана от копья.

Во время чтений он не улыбнулся ни разу. Даже когда маленькое стихотворение об аристократе и гладиаторе заставило аудиторию биться в конвульсиях от смеха.

Но было невероятно вновь видеть его. Невероятно.

Его голос — единственное, что не изменилось. И он по-прежнему был способен раствориться в словах и позволить чувствам бить через край.

Незадолго до окончания чтений он представил новое стихотворение, ранее не выносимое на суд публики.

Когда он читал его, Таците казалось, будто аудитория исчезла и он говорит только с ней, будто они вернулись в прежние времена, в освещенную лунным светом гробницу у Порта Капена, и лежали рядом на его смятом плаще.

По ее щекам катились слезы. Возможно ли, что после всех этих лет, после того, что она сделала с ним, он до сих пор ее любит?

Последнее прочитанное им стихотворение, однако, вызвало у нее сомнения: блестящая едкая сатира на первую брачную ночь юной патрицианки и беззубого восьмидесятилетнего старика.

Так, может быть, это «нет мне исцеленья» относится лишь к прошлым чувствам, давно отброшенным?

Но теперь, даже если это и было правдой, его боль не уменьшилась. Год за годом она следила по его стихам, как он пробивается сквозь гнев, замешательство и презрение. И вот все это было уничтожено — осталась одна только боль. Он не мог понять, почему она оставила его. Она должна была об этом подумать. Она должна была признать, что для такого человека, как он, не знать означало медленную пытку.

Это было невыносимо.

На следующий день она написала ему письмо. Она потратила на него все утро, набросав несколько дюжин черновиков, пока, наконец, не остановилась на учтивой, изящно изложенной просьбе о встрече. Разумеется, она не могла ничего сообщить ему в письме на случай, если оно попадет в чужие руки. Всего лишь добрые пожелания, которые любая хорошо образованная римская матрона могла послать известному поэту.

Письмо вернулось тем же вечером, нераспечатанным.

Она почувствовала опустошенность. Она неделями лежала, глядя в пространство. Не ела. Не спала. Не могла найти утешение даже в своих детях. Ее муж отнес это на счет меланхолии, которая порой настигает женщин после родов, и отправил ее в деревню — для смены обстановки. Альбия поехала с ней и давала ей белые семена мака, чтобы вызвать у нее сон.

У нее не было даже возможности тешить себя мыслью, что он не знал, от кого письмо, поскольку она запечатала его своим кольцом-печаткой. Он не мог не узнать ее печать. Он имел обыкновение стаскивать ее кольцо с пальца и не отдавать до тех пор, пока она не выкупит его поцелуями.