Книга Перемена, страница 56 – Лейла Элораби Салем

Лекция профессора длилась два часа, после гостей пригласили пройти в соседний — более роскошный зал, выполненный в стиле эпохи Ренессанса — лучшего периода итальянского зодчества, там были накрыты длинные столы с холодными закусками, сладкими десертами и искристыми итальянскими винами. Елизавета Андреевна, осторожно прокладывая себе путь между собравшимися, искала Михаила Григорьевича, но его нигде не было: со всех сторон мелькали-маячили незнакомые лица, кто-то улыбался ей в такт уважению и она одаривала того ответной улыбкой, но спросить, где её супруг, Вишевская не могла. В растерянном состоянии, злясь на Михаила Григорьевича и на себя, Елизавета Андреевна отошла в сторону, взяв десерт, но аппетита не было и, даже не испробовав ничего из предложенного, она оставила тарелку на столе и собралась было подняться к себе, как позади донёсся голос Вишевского, она обернулась: Михаил Григорьевич стоял в окружении незнакомых сударей, коих она ранее не встречала.

— Добрый вечер, господа, — сказала Елизавета Андреевна, подойдя к ним и присев в реверансе.

— Это моя супруга Елизавета Андреевна, — проговорил Вишевский.

Незнакомцев было десять: все смуглые, черноволосые и черноглазые, одетые в дорогие фраки, высокие воротники с жабо ярко выделялись белизной на их смуглых шеях.

— Познакомьтесь, моя дорогая, с сими достопочтенными сударями. все они родом из Мексики, из благородных семей.

— Моё почтение, синьора. Меня зовут Александр Хернандес, — первым отозвался приятной наружности мужчина, среднего роста, с большими угольно-чёрными, слегка раскосыми глазами, Елизавета Андреевна чуть склонила голову, а он коснулся губами её тонкой руки в белой перчатке.

— Моё имя Григори Ортиз, — представился сударь лет сорока, высокий, широкоплечий, красивый лицом, хорошо сложенный.

— Виктор Алварес-Херерос, — проговорил достопочтенный господин, в лице которого сочетались две расы, два народа — индейцы и испанцы, его большие, с поволокой миндалевидные глаза смотрели чуть насмешливо-высокомерно.

— Мигель Кастилло-Ривера, — ответил синьор, очень красивый, стройный, отличающийся белой кожей и типичный европейским лицом, он явно являлся потомком тех первых конкистадоров, что прибыли на земли Мексики несколько веков назад.

— Леонидос Эспиноза, — молвил пятый из них, он был ниже, чем другие, не столь красивый, смуглый, с чёрными глазами, чьи уголки опускались вниз, но его приятная белозубая улыбка освещала эти невзрачные на первый взгляд черты каким-то невидимыми лучами, и Елизавета Андреевна сразу поняла, что он человек с добрым сердцем.

— Себастьян дон Мора.

— Оскар Олвера-Франко.

— Альберт де Ариас.

— Иван Сантана-Бланко.

— Иммануил Велез, — последний взял руку Елизаветы Андреевны и она, приподняв на него взор, залилась румянцем, тело её охватила дрожь, а к горлу подступил тугой комок того самого первого страха в день приезда во Флоренцию.

Иммануил слегка коснулся губами её руки, а она, словно под властью каких-то таинственных чар, не могла ни вымолвить что-либо, будто язык онемел, ни шелохнуться, ни отвести взгляда от этого прежде незнакомого лица — поистине, это было самое красиво лицо, что видела она когда-либо: глаза не большие и не маленькие, чёрные, сияющие под дугой чёрных бровей, нос с чуть заметной горбинкой, губы не полные и не узкие, средний рост, хорошо сложенный — таким предстал Иммануил Велез, во всём нём: в каждой чёрточке лица, в каждом движении заключалась-таилась гармония — этот чёткий след настоящей, подлинной красоты, которой с незапамятных времён поклонялись люди и которую запечатлели в своих трудах скульпторы и художники. Да, Иммануил был красив, слишком красив и впервые в жизни в душе Елизаветы Андреевны зародились свежие ростки некоего потаённого чувства — чувства, что ранее она никогда не испытывала, но тем сильнее, стремительнее оно стало разрастаться внутри неё.