Книга Княгиня Ольга. Истоки, страница 198 – Лада Отрадова

— Не живут, ежели столько крови потеряют, — хмуро пробормотал себе под нос заглянувший через плечо девушки на раненого старик: та, пусть и медленно, но продолжала бежать по пальцам дочери Задора. — Может и не протянуть до восхода.

— Живут! — разгорячённая и раздражённая услышанными словами, гневно парировала Забава. — Он молодой, здоровый, обязательно выкарабкается!

— И впрямь, как бычок здоровенный, — кивнул второй из гостей. — Авось правда всё уладится.

Остальные вскоре возвратились, но перевязать раны оказалось делом сложным, но невыполнимым. С горем пополам перемотав тело Ходуты настолько крепко, насколько они могли, дабы обеспечить положенное давление, помощники Забавы бережно подняли его и положили безвольную голову на подушки.

— Благодарю, — кивнула остальным девица и села у изголовья. — Дальше я справлюсь одна, можете вернуться к себе. Спасибо ещё раз… и доброй ночи.

Дрожащими пальцами она коснулась щеки сына градоначальника, запустила их в тёмные кудри, которые путались подобно её мыслям: о проведённом тогда вместе вечером за душевным разговором и выпивкой, о лучистых как свет весеннего солнца глазах мужчины, о том, как с ней поделился он переживаниями о своё будущем и нежелании идти по стопам отца.

— Ну и молодец же ты… Ах, бедовый уродился! — пролепетала, одновременно плача и улыбаясь, Забава.

— И с долгами… не расплатился, — шевелит он губами и тихо, почти неслышно отвечает.

— Тише, береги силы. Всё будет хорошо, я обещаю, — с нежностью посмотрела она на него, взяла его пальцы — какие же холодные! — в свою ладонь и легонько сжала, словно закрепляя произнесённые слова.

— В кармане… в кармане моём.

Всполошившись и решив, что там нечто важное, второй рукой Забава залезает в карман и достаёт оттуда пару серебряных монет — которые тотчас же швыряет на пол, и они, прокатившись со звоном по половицам, теряются где-то в тёмном углу.

— Нехорошо это… Не расплатившись уходить, — продолжает он и старается открыть глаза шире, чтобы лучше рассмотреть в тусклом пламени свечи девицу напротив, но веки так и остаются полузакрытыми, будто даже на это сейчас сил не остаётся.

— Не смей так говорить! — обжигает взглядом Забава и пуще прежнего сжимает слабеющую, делающуюся ватной длань. — Не надобно мне денег, неужели так и не понял?! Ты мне нужен, Ходута… Ты!

Захлёбываясь от солёных слёз, она бросается сбивчиво, беспорядочно целовать ходутовы веки, щёки, лоб, покрытый градом из холодных капель пота, а он лишь весь дрожит и глазеет на неё с застывшим на лице нелепым выражением и по-детскому глупой улыбкой.

— Ухожу… чувствую я, — лепечет он спокойно и лишь светится по забавиными губёнками. — В лицо смерти посмотрел, так дай же лучше на тебя мне теперь полюбоваться вдоволь…

Голова детины тотчас же завалилась на бок и он замолк, не то мертвый уже, не то всё ещё живой. Забава судорожно тянет к нему руку и кладёт на грудь.

Дышит. Стучит сердце в груди — но медленно, глухо, как крылья птицы, что запуталась в силках и, измученная, потеряла надежду выбраться.

Одной рукой накрывает она спящего молодца одеялом, второй — накидывает на себя длинный плат. Так и стоит она минуту, не сводя с него, светлого, чистого и непосредственного, словно младенец, своих глаз, прежде чем ступает за порог.