Книга Ливень в графстве Регенплатц, страница 225 – Вера Анмут

В это время Клос Кроненберг, выполнив данное ему поручение, вернулся в комнату ландграфа. Увидев лежащего на кровати Генриха и стоящего рядом лекаря Гойербарга, Клос испугался.

— Что случилось, гер Питер? – осторожно спросил он.

— Ландграф скончался, – просто ответил лекарь.

— Не может быть, – ахнул Клос. – Я же… вот только говорил с ним…

— Однако это правда, – вздохнул Питер. – Граф Регентропф отправился оповестить ландграфиню, а я вот остался, дабы не оставлять ландграфа одного…

Клос Кроненберг приблизился к кровати и взглянул в окаменевшее бледное лицо покойного. Несмотря на различие в социальном статусе, они с Генрихом были друзьями, большими друзьями. Верными, открытыми, помощниками, защитниками. Утратить такого друга нелегко. Это всё равно, что утратить свою правую руку.

На сердце у Клоса стало столь тяжело, будто он потерял родного брата. Мужчина прогнал навернувшуюся слезу и отвернулся. Его взгляд упал на стоявший у окна стол, на лежавший на нём свиток пергамента, на открытую чернильницу, на перо с испачканным заточенным стержнем. Генрих хотел составить письмо для короля, сказать о чём-то важном. Но успел ли? Клос подошёл к столу и развернул пергамент. В нём было всего несколько неровных строк с точками мелких клякс. Будто у пишущего человека рука не просто дрожала, а вздрагивала. Клос тихо прочёл: «Ваше величество, взываю к вашему правосудию! В моей семье произошла трагедия, отравлен мой старший сын Берхард. Он ещё жив, но жизнь его весит на волоске. Я знаю убийцу. Как ни тяжело признав…»

Письмо обрывалось, едва начавшись. Однако Клос всё понял. Он вспомнил Патрицию, уходившую в сопровождении стражи – значит, вина за отравление Берхарда лежала на ней. На ней и на Густаве. Генрих догадался об этом, возможно, даже имел доказательства, и решил, несмотря ни на что, свершить суд над супругой. Именно для этого он и писал королю Фридриху, дабы просить его быть судьёй в столь тяжком преступлении. Для того он и собрал всех гостей в рыцарской зале, дабы предупредить, что праздники окончены, и свадеб не будет. Какие уж тут свадьбы, если Берхард при смерти, а Густав…

А где же Густав? Обвинён ли он в покушении на брата? Взят ли так же под стражу? Даже если и взят, суд над ним уже не состоится. Ни над ним, ни над Патрицией. Обвинитель умер, унеся с собой и доказательства, свидетелей нет. А на одних домыслах и подозрениях суда не сотворишь.

Тяжело вздохнув, Клос скомкал пергамент и сунул за пояс. В этом доме уже столько трагедий и ненависти, что не стоило их ещё увеличивать.

Берхард вздрогнул и проснулся. Ему приснилось что-то ужасное, но что именно, он уже не помнил. Вернувшись в тишину реальности, разум немедленно выкинул из памяти страшное сновидение. Юноша открыл глаза. В его покоях стоял полумрак позднего вечера, разбавленный тусклым светом четырёх свечей. За окном раздавался шум дождя.

У кровати в кресле с опущенной головой сидел Кларк Кроненберг и, казалось, тоже дремал.

— Кларк. Кларк… – негромко позвал друга Берхард.

Кларк поднял голову:

— Ты проснулся, Берхард? Не замёрз?

— Нет. Мне скорее жарко, чем холодно.

— На улице ещё больше похолодало. Уж даже не верится, что вчера стояла жара. – Кларк покинул кресло и приблизился к другу. – Как ты себя чувствуешь?