Книга Если я король, ты будешь королевой, страница 41 – Ирма Гринёва

Кемп замолчал. Он практически протрезвел к концу рассказа. Экчери понял это, когда босс, помолчав, перешёл на свой обычный сухой деловой тон:

— Распорядись, чтобы мне принесли сюда подушку и одеяло. Ты свободен.

Экчери тоже устал. Сто двадцать две мили тряски в карете, столько же обратно галопом в седле. Но ещё сильнее устал из-за откровений сэра Гамильтона. Уже в дверях Экчери остановил голос босса:

— Ты успел отправить Бастера вечерним паромом?

— Да, мистер Гамильтон.

— Не теряй его из виду во Франции.

— С ним на пароме находится один из моих агентов. Он будет следить за мистером Бастером до особого распоряжения.

Кемп удовлетворённо кивнул. Побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. И отдал ещё одно распоряжение:

— Пришли ко мне утром Трикстера Смита. В десять.

Экчери поклонился и вышел. Интерес босса к давно отработанному материалу, коим являлся бывший вороватый управляющий семьи Беркерри, заставил его удивиться. Но не это взволновало Экчери больше всего. Мистер Гамильтон настолько раскрылся перед ним сегодня, что это вряд ли может остаться без последствий. Такая степень откровенности возможна между родственниками или друзьями, но не допустима между начальником и подчинённым. Определённо, и это Экчери понимал, в его судьбе что-то должно будет измениться. И в самое ближайшее время.

²⁷ – выражение означает: сказать что-то бесхитростно и честно, как будто у тебя глаза младенца или ангела, а на самом деле имея в виду свои планы, притворяться незнающим, наивным. Связано оно с тем, что подавляющее большинство новорожденных имеют голубые глаза, а ведь младенцам ложь недоступна. И именно это легло в основу образа честного человека – ясные голубые глаза младенца, не способного врать, интриговать, лицемерить. Именно поэтому с древних времён при изображении ангелов небесных также предписывалось изображать им голубые глаза.

25

Шейла проснулась всё в том же разорванном платье, не на своей кровати, в спальне мужа. Да она, практически, и не спала. Уплывала в тревожную дремоту и тут же просыпалась от каждого шороха, мнимого или настоящего. Всё боялась, что Кемп вернётся и опять набросится на неё. Между ногами щипало, но она опасалась уйти из его спальни ночью, чтобы не разозлить мужа своим отсутствием ещё больше. Решилась только утром, когда темнота ночи за окнами сменилась серыми сумерками.

Идти было… нельзя сказать, чтобы больно, но не удобно. Глядя на грязно-коричневый цвет, в который окрасилась вода, когда она смывала корку, в которую слиплись волосы в промежности, Шейла грустно подумала: «Вот я и стала женщиной»

Позавтракала Шейла в своей комнате. Выйти из неё не решилась, чувствуя только здесь себя в безопасности. Ни книги, ни рукоделие не могли отвлечь Шейлу от тревожных мыслей. Что же будет с ней в будущем? А что будет с мамой? Как же быстро она привыкла, что ей не надо ни о чём переживать, что во всём можно положиться на Кемпа, и теперь чувствовала растерянность. Брак с Бастером, судя по тому, что его выгнали из усадьбы, ей не грозит, но означает ли это отсутствие угрозы развода? Шейла не была в этом уверена. Развод на основании её измены – это позор, от которого ей не отмыться за всю жизнь. И титул графини тут не поможет. Как же ей убедить Кемпа, что она ему не изменяла, если он не хочет её выслушать? Заметил ли он, понял ли, что ночью лишил её девственности? Кому он поверит, что она не любит Бастера – брату или ей?