Книга Всё могут короли. Одним росчерком пера. Пять слов на букву "л", страница 38 – Ирма Гринёва

Господи, страшно-то как! Но она справится! Обязательно справится! Вот если бы на месте короля Оенгуса был Аонгус, она бы ни секундочки не колебалась. Прижалась бы к нему всем телом, крепко обняла руками, как он когда-то обнимал её, давно, в лагере. И поцеловала бы. В губы, а не в волосы, как он её целовал при прощании в палатке…

Имоджен глубоко вздохнула, представила, что рядом лежит Аонгус, повернулась на бок, обняла рукой за плечи и потянулась к его губам…

Супруг не стал сопротивляться, не остался лежать бревном. Захватил в плен губы Имоджен, одним неуловимым движением закинул её на себя, провёл руками по её телу от волос до аккуратной девичьей попки, как будто их тела – это две полоски бумаги, которые надо склеить. Две половинки единого целого, и он проверяет, не осталось ли где зазора. И все мысли у Имоджен улетучились. Она уже не размышляла – Оенгус или Аонгус, правильно она поняла или не правильно, стыдно – не стыдно, страшно – не страшно, так – не так…

25

Когда карета, наконец, остановилась, был поздний вечер, почти ночь. Аонгус был счастлив, как никогда в жизни. Но он ошибался. Оказывается, можно быть ещё счастливее. Как только его усадили на кресло и покатили к входной двери, карета развернулась и уехала, и Аонгус понял, что он прибыл к конечной точки своей поездки. Домой. Месту, которое должно стать для него домом. И вот тогда он стал ещё счастливее.

Кроме слуг Аонгуса никто не встретил, и это было странно. Но ему, по большому счёту, было всё равно, поскольку всё, что происходило дальше, было одним сплошным удовольствием. Его вкусно накормили (после обеда в харчевне, карета остановилась только один раз, чтобы дать ему возможность сходить в туалет, а вместо ужина был перекус на ходу холодной перепёлкой, предусмотрительно приобретённой всё в той же харчевне). Потом раздели, и он целую вечность отмокал в ванной. Затем его перенесли на кровать, осторожно размяли тело и оставили в покое.

Он уже уплывал в объятия Морфея, когда мелькнула полоска света от открывшейся на миг двери, и в спальню кто-то вошёл. Послышались лёгкие шаги. Шуршанье ткани, упавшей на пол. Супруга мышкой нырнула под одеяло. (А кто это мог быть ещё, кроме баронессы? Он, кстати, так и не удосужился узнать, как её зовут. Ну, ничего, в постели это вряд ли пригодится. Оставим знакомство на утро.)

Дальше ничего не происходило. Женщина тихо лежала, даже дыхания не было слышно. «Стесняется», – понял Аонгус. Его ещё в дороге посетила идея, почему баронесса до сих пор не вышла замуж, и почему с лёгкостью согласилась выйти за него. Она тоже калека! Судя по лёгким шагам, её увечье не связано с ногами, как у него. А, судя по тому, что так и не решилась выйти к нему сразу, а оттянула встречу до темноты спальни, Аонгус понял, что повреждено лицо. Пожар, или что-то в этом роде. Какое-то тёплое чувство родства душ охватило Аонгуса. В сердце забрезжила надежда, что его жизнь не окончательно потеряна. И, если не с трудами короля, не со страстной любовью, то с тихими семейными радостями, он, всё-таки, урвёт у судьбы кусочек счастья.

Как только женщина шевельнулась, Аонгус заключил её в объятья, прижал к себе, пытаясь вложить в этот жест всю меру своей благодарности за открывшиеся перспективы, приник к губам. Женщина ответила после секундного колебания. Она, действительно, была девственницей. Немного неловкой, и тем ещё более трогательной. Аонгус постарался быть осторожным и нежным. Он вёл её за собой, останавливался, сдерживал себя, своё желание. Ему это было не трудно. И дело было даже не в его опытности, а в том, что баронесса была такой же маленькой и хрупкой, как Имоджен. И Аонгусу было легко представить, что он сейчас в постели с любимой, которая дарит ему свою чистоту и непорочность.