Книга Игла из серебра, страница 155 – Яна Лехчина

Отперла ставни. Скрутила платок в жгут. Пожурила себя: глупая, глупая деревенская девка. Не стоило идти в Чернолесье за Ясеком – а раз пошла тогда, то сейчас и подавно малодушничать поздно.

Она потушила колдовские огни, вспорхнула малиновкой и полетела в ночь.

* * *

Озеро бурлило. Волны накатывали на пристань, и когда Юрген поднимал со дна зачарованную лодку, – сегодня шло особенно тяжело, – одна волна накрыла его, как огромная рука, и попыталась утянуть за собой. Но тогда из черноты уже показался острый лодочный нос: Юрген ухватился за него, запрыгнул в лодку, – и только затем обнаружил, что там уже было занято.

В лодке лежали утопленники. Они поднялись, стоило Юргену потревожить их покой, и разинули рты с обвислыми, обглоданными рыбами губами. Юрген так опешил, что первого мертвеца просто сбросил веслом, – хрупкие кости хрустнули, голова скосилась набок, – и лишь потом начал колдовать.

Обругал себя: кусок недоумка! Когда он нёсся сюда, то слышал колдовским пёсьим ухом, что Чарна бежит за ним, – но решил её не ждать. Хоть бы Чарна заметила этих мертвецов раньше или, как самая строптивая кошка, предпочла бы не лезть в воду!..

Второй мертвец – с вросшей в висок ракушкой, – рухнул, когда Юрген прожёг его лучом лунного света.

Юрген заклял волну и смыл ею самого вздувшегося из утопленников, того, что сидел на корме. Потом направился к середине озера и понял, что мертвецы в его лодке, – совсем не единственные.

Под лодочным днищем скреблось. О борты цеплялись и тёрлись синюшно-серые дряблые руки. Узкий месяц в небе кривился, как недобрая ухмылка, и, размножив его свет, Юрген разглядел: в чёрных штормящих водах плавали сотни умертвий. Некоторые сидели на крыльцах домишек, копошились внутри и высовывались из окон.

Юрген утёр рукавом мокрое лицо. Вот так, значит, Чеслав?

Ветер засвистел вокруг него, обернулся петлёй. Утянул ещё одного из умертвий, качающихся в лодке. Сбил новых, подтягивающихся на бортах. Однако самый устойчивый и пронырливый утопленник подскочил к Юргену и обхватил его со спины, и Юрген уже не сумел скинуть его потоком воздуха. Зато сумел выхватить нож – свой обычный, для перекидывания, – и, извернувшись, ударил утопленника в бок. Лезвие вошло с чавкающим водянистым звуком.

Юрген понимал, что мертвецы не испытывают боли, но понадеялся, что утопленник хотя бы отвлечётся на нож, – а тот даже хватку не ослабил. Тогда Юрген рухнул вместе с ним на дно лодки. Поборовшись, оказался сверху, вонзил нож ему в глазницу, – хоть это-то должно сбить его с толку?! – и оттолкнулся заворожённым воздухом. Так, Юрген почти поднялся, но другие руки стиснули ему лицо, сжали уши, попытались залезть в рот.

Лодка накренилась. Зачерпнула воды.

Юрген попытался вырваться и налетел на склизкий кулак утопленника. Во рту стало солоно от крови, и это разозлило Юргена настолько, что он чуть не зарычал.

Ты не сможешь остановить меня, думал он. Не сможешь, не сможешь. «Я всё равно доберусь до собора, и твои умертвия меня не удержат».

Ухо Юргена обдало паром. В воздухе зашипело и – тошнотворно, мерзко – запахло сладковатой горящей плотью. Лунный свет, который он заклял, вырос в серебряный огонь и поглотил утопленников в его лодке. Саму лодку не тронул, но окружил её пламенеющим вихрем.