Книга Игла из серебра, страница 63 – Яна Лехчина

— Пока начнём так, – сказал Залват, и его голос слышался глухим и далёким. – Если понадобится, мы тебя положим.

Лазар сумел двинуть подбородком – почти что кивнул. Ему нравилось оставаться полусидя: так получалось видеть хоть что-то кроме белых огней под мозаичным потолком.

Если не наползала сонная тьма.

Он моргнул. Казалось, прошло не больше мгновения, но, когда он открыл глаза, Залват уже не стоял, а сидел рядом, склонившись над его рукой. Лазар не видел его лица, только светлую, сливочного цвета шапочку на волосах. Бликовали инструменты. Давила мягкая тишина, точно звук не просто пропал, а его высосали, оставив лишь искажённое эхо.

Где-то рядом мелькали красно-коричневые одежды Асира. Ощущалось присутствие Меилы, и стоило Лазару вспомнить о ней, как горящая мирра обернулась персиковой сладостью.

Это же надо, думал Лазар. Когда-то Йовару потребовалось всего ничего, чтобы вонзить зубы в его плоть и переломить кость чуть выше локтя. А сколько теперь кропотливого труда, чтобы… Нет, не вернуть обратно: Лазар знал, никакое колдовство Залвата не сделает так, как было раньше. Любая пришитая конечность слушается и чувствуется куда хуже родной, но, если получится хоть что-то, Лазар будет счастлив.

Залват слегка выпрямился, и Лазар рассмотрел щипцы в его пальцах. Волоконце – к волоконцу, сосуд – к сосуду. Залват медленно сплавливал кости, сшивал связки, сплетал между собой кружево желтовато-белых пучков, по которым двигалось то, что он называл «живой силой» – то, без чего не могла двигаться любая конечность; а потом сращивал мышцы. Лазар знал последовательность действий, потому что обсуждал её с Залватом тысячу раз, но понимал, что не различает, где заканчивалось настоящее и начиналась грёза. Он правда видел, как Залват погружал иглу в рану, чтобы соединить полупрозрачную оболочку на мышцах, или всё это происходило в его голове?

Двигаться Лазар не мог, только моргать и глотать слюну. В какой-то миг он заметил, что правый глаз стал видеть хуже, чем левый, – и решил было, что слепнет. Потом Меила вытерла платком выступившие слёзы, и эта дымка пропала.

Послышалось, что Меила его похвалила – сказала, что у него выносливость как у горы Харкум. Это мелочь, хотел ответить Лазар. Не стоит ему льстить… Вот у Залвата – терпение. А он-то что? Просто лежит и бредит. Тем более, он уже превращал себя в дахмарзу. Тогда, в хургитанском храме, в своей одинокой келье. Ты ведь знаешь об этом, Меила?.. Это, хотел бы поделиться он, как вырезать себе сердце.

Сердце. Сердце. Лазар ощутил, как оно стучало, – замедленное, разносящее по жилам тягучую кровь, смешанную с дурманным снадобьем.

Почему-то ему стало смешно, и он попытался улыбнуться. Глупый орган.

«Если у меня будет две руки, ты сможешь любить меня, Меила?»

Стук. Стук. Стук.

Веки стали особенно тяжёлыми.

«А я смогу себя любить?»

Или на самом деле причина не в руке, и не в ноге, и не в позвоночнике, и не в шрамах?

Что, если тело вообще не причём? Он видел многих людей. И даже если кто-то страдал от болезней плоти, он всё равно бывал весел, счастлив и добр.

Мысли окончательно поплыли.

Надо было признаться ему, подумал Лазар сквозь сон. Надо было сказать: прости, достопочтенный Залват… «Я знаю, почему не прижилась ни одна рука. Йовар что-то во мне сломал. Что-то ещё, что даже ты не починишь».