Онлайн книга «Навьи пляски»
|
— Грешные мы, пропащие… В церкву ходить перестали: далеко, мол, некогда. Священник заругается – пойдут нехотя, постоят – и назад, Болотному хозяину поклоны бить… И вот однажды ввечеру на неделе святочной метель была лютая, а по деревне старец шёл – не то из монастыря, не то в монастырь. Стучал во все ворота, просился на ночлег. Никто не открыл, голодному корки хлеба не дал. Я хотела впустить старика, но отец заругал, а я струсила, побоялась… Только вынесла ему украдкой кусок пирога да старый платок матушкин. Ох, и попало же мне от родных! Я ночь не спала, всё надеялась, что дойдёт старик, а он не дошёл, замёрз на окраине веси. Наши его даже не похоронили как следовало. Оказалось, он дары нёс, золотом да жемчугом шитые плащаницы. Убоялись, что спрос за старика будет, потому тело его в болотину скинули, а дары меж собой поделили. И тогда Болотный хозяин вышел к нам и сказал, что старик проклял нас, но оставил возможность искупления: раз в год на святочной неделе будет восставать наша весь из болота, чтобы мы искали Хозяину новых рабов и рабынь. И как только будет их нужное число и найдётся та, что утолит его голод, выживет и зачнёт дитя, мы свободными станем. В тот же миг наша весь провалилась в топь, а мы в услужение попали и много лет такие муки терпим, что и говорить страшно. Многих уже загубили. Набралось, сколько он хотел, только той единственной всё не было. И вот ты… Только лживо болото, ненасытно. Я и ранее пыталась помогать, да никто не спасся. Но я верю, Ксеня, что ты выживешь. Сделай так, чтобы мои муки не напрасными были. А теперь собирайся, пора тебе. Время тает, что лёд под солнцем. И когда побежишь, левый-то глаз прикрой, чтобы жуть всякую не видеть. Ксюша торопливо принялась одеваться. Надёжа развернула холстину. Как ни странно, оба глаза девушки увидели богато украшенную одежду. В неё-то и начала облачаться мёртвая весчанка. Руки тряслись, платок выскользнул из пальцев, упал. Ксюша наклонилась, чтобы поднять его, и замерла: из трухлявой стены, где стояла осклизлая кадушечка, пробивался слабый свет, тянулся лучом к груди, где висел мамин оберег. Поколебавшись, девушка сковырнула тину, гнилой мох и наконец ухватила что-то гладкое, скользкое и твёрдое. — Что там? – шепнула Млада. Ксюша поднесла к свету ладонь. На ней лежал брат-близнец её оберега. — Господи, слава тебе! – перекрестилась Надёжа. – Родненькая моя бабунька… Значит, не за кадушечкой шла, для меня спасение спрятала! Жаль, я взять его не смогу: учуют. — Погоди, сейчас… – Ксюша лихорадочно соображала: если оберег чуют, а запаха нет, значит, он что-то излучает. Наверное, это можно замаскировать… Но чем? Что защищает от излучения? А если… бред, конечно. Хотя… Ксюша пошарила в карманах куртки. Есть! Шоколадная конфета, обёрнутая в фольгу. Девушка выкинула конфету, завернула в блестящую бумажку обретённый оберег и протянула Надёже: — За щеку спрячь. Может, и не учуют. А там как-нибудь высвободишь. — Колдовство какое-то? — Вроде того. Но доброе. Уже на пороге дома Ксюша чуть приспустила платок, приоткрыла левый глаз. Жуткое зрелище! Всюду слизь, тина, водоросли и везде нечистой печатью – изображение чудовищного лица… В истобку девушка не зашла, лишь заглянула, приоткрыв дверь. Такие же страшные мумии вместо людей, столы и лавки покрыты плесенью и болотной ржавчиной. И ещё разглядела, что от живых мертвецов не свет, как от Надёжи, идёт, а что-то буро-чёрное, словно болото вокруг колышется. Особо вглядываться было некогда, поэтому Ксюша прошептала всё, как учила Млада, подхватила лыжи, узелок и быстро вышла вон. Выбралась за частокол, кое-как приладила лыжи к ногам, прикрыла левый глаз краем платка. «Ох, Наденька, родная, спасибо тебе! Лишь бы всё обошлось». |