Книга Отель "Разбитое корыто", страница 19 – Миллитина

— Ешь давай, критик питерский, — я налила вино в два граненых стакана (нормальные бокалы разбились еще при прошлом курортном сезоне) и пододвинула один к нему. — Поваров из ресторанов Мишлен сюда пока не завезли.

Он взял вилку, попробовал и на пару секунд замолчал. Я внимательно следила за его лицом. Никаких дежурных комплиментов не последовало, но то, с какой скоростью паста начала исчезать с его тарелки, сказало мне больше любых слов. Внутри разлилось глухое, приятно покалывающее тепло.

— Знаешь, — нарушил он тишину, отодвигая пустую тарелку и делая глоток вина, — в Питере на деловых ужинах принято хвалить шеф-повара, даже если тебе принесли подошву под соусом из трюфелей. Размазывать пафос по тарелке. А у тебя... просто вкусно. Без дураков.

— У нас тут вообще всё без дураков, Панкратов, — я улыбнулась, крутя стакан в ладонях. — Поселок маленький, если начнешь строить из себя кого-то другого, тебя быстро раскусят. Баба Нина соврать не даст.

Арсений негромко рассмеялся. Его взгляд — теплый, внимательный — остановился на моем лице. В полумраке кухни его глаза казались совсем темными. На секунду мне стало трудно дышать от этой внезапной тишины.

— Пойдем отсюда, — я резко поднялась, подхватывая бутылку. — Покажу тебе мое секретное место. Пока чайки не спят.

Старая пожарная лестница на торце здания скрипела под нашими шагами так, будто собиралась сдаться. Мы выбрались на плоскую крышу отеля — небольшой пятачок, обнесенный ржавыми перилами.

Отсюда открывался сумасшедший вид. Море внизу казалось огромным куском темного атласа, а закатное солнце как раз тонуло в воде, окрашивая горизонт в рваные полосы багрового и золотого. Ветер сразу же швырнул мне в лицо пряди каштановых волос, и я наспех перехватила их ладонью.

Я усадила Арсения на старый деревянный ящик, который заменял здесь скамейку, а сама устроилась рядом, обхватив колени руками.

Над водой, оглашая побережье дурными криками, кружила стая чаек. Я невольно втянула голову в плечи, когда одна из птиц пролетела слишком близко над крышей.

— Соболева, ты что, чаек боишься? — Арсений заметил мое движение, в его голосе промелькнула ирония. — Ты, девчонка с моря?

— Я их ненавижу, — буркнула я, делая глоток прямо из стакана. — Это не птицы, это летающие крысы с характером. Мне было лет семь, я стояла на пирсе с чебуреком. Одна эта тварь спикировала и клюнула меня. Чебурек отобрали, кровь шла, дед меня потом перекисью поливал. С тех пор у нас взаимная неприязнь.

Арсений тихо улыбнулся, глядя на бушующее внизу море.

— Ну, у каждого свои летающие крысы.

— А ты чего боишься, Панкратов? Только не говори, что ничего. Не поверю.

Он помолчал, лениво покачивая вино в стакане. Оранжевый свет заката ложился на его жесткий профиль, делая лицо резким, почти скульптурным.

— Тишины, наверное, — вдруг глухо произнес он. — Странно, да? В Питере я засыпал под гул проспекта, под сирены, под стройку под окнами. А здесь в первую ночь вышел на крыльцо — и оглох. Слышно только, как волна идет. И такое чувство, будто все твои проблемы, контракты, суета — всё это обнуляется, становится мелким и неважным. Пустота пугает, Соболева. Когда не за что зацепиться умом.

Я повернула голову и посмотрела на него. В этот момент столичный циник Панкратов окончательно исчез. Был просто мужчина — уставший, сложный, который снял свои дорогие доспехи.