Книга Лицензия на убийство. Том 1, страница 45 – Алексис Опсокополос

Амфибос извивался на стуле ужом, пытаясь или сломать его, или сорвать наручники, но браслеты были крепки, и стул, несмотря на хрупкий вид — тоже. Начальник тюрьмы нисколько не реагировал на эти попытки Жаба освободиться. Он вёл с ним беседу спокойно, будто речь шла о какой-то мелочи вроде утренней прогулки:

— Уверен?

— Да! — злобно рявкнул амфибос.

— Твоё право. Уважаю! Настоящий воин! Глупый, но храбрый и с честью! — казалось, цванк говорит совершенно искренне. — Тогда как только мы его доедим, так сразу тебя и убьём. А пока будешь гостем на нашем празднике жертвоприношения. А там, глядишь, и передумаешь в процессе. Мы не кровожадные: ты только дай слово — сразу отпустим.

Лёха слушал начальника тюрьмы и отказывался верить в происходящее. Его не могли просто так взять и съесть, у него ещё были планы на эту жизнь. Ваньку надо было поздравить лично, убийцу кальмара найти, да и других планов было громадьё, и в них никак не входило быть съеденным рептилоидами на тюремной вечеринке.

Но с другой стороны, выходов из ситуации не предвиделось вообще никаких. И не то чтобы Лёха смирился, но заметно погрустнел. А вот полковник с каждой минутой становился всё веселее и веселее.

«В кураж входят ящеры», — злобно подумал бывший штурмовик.

— Стол готовьте! — приказал начальник тюрьмы, и охранники мигом откуда-то притащили стол и поставили его посредине спортзала.

К одному краю подтащили Лёху, к другому Жаба. На середину стола поставили что-то на подносе. Что именно — видно не было, так как всё это было накрыто большой белой скатертью. Справа и слева от подноса поставили по канделябру, в них зажгли свечи, основной свет в спортзале приглушили.

Перед Лёхой положили огромную разделочную доску, на неё большой искривлённый нож и поставили рядом серебряную чашу.

— Сердце должно минут пятнадцать полежать. Отдохнуть, так сказать, подышать. Тогда оно станет мягче, — спокойно объяснил бывшему штурмовику повар, уловив его непонимающий взгляд.

Причём объяснил так учтиво и искренне, будто не Лёхино сердце собирались класть в эту чашу, а фрукты или мороженое.

— А сразу сожрать слабо? Зубы сломать боитесь, ящеры? — огрызнулся пленник.

— Должно быть не только символично, но и вкусно! — с тем же радушием опять пояснил повар. — Я Ваше сердце ещё специальным соусом полью — он его дополнительно размягчит.

С этими словами повар поставил на стол небольшую бутылочку с мутной жидкостью — вероятно, тем самым соусом.

— Моё сердце не смогли размягчить даже слёзы бывшей жены при разделе имущества, — мрачно сказал Ковалёв. — А твой тухлый соус и подавно не сможет!

— Что Вы! Это чудный соус из жёлтой кхэлийской лианы! Лучшее средство для такого случая. Я Вас уверяю, Ваше сердце будет как суфле!

«Это просто какой-то сюрреализм», — подумал Лёха.

Он ещё не смирился с тем, что его собираются есть, но уже догадывался, что выхода нет. В помещении ещё сильнее приглушили свет, включили какую-то не то музыку, не то завывания — видимо, что-то из фольклора цванков, и начальник тюрьмы опять подошёл к временно заключённому Ковалёву.

— Пора, — сказал полковник настолько душевно, насколько позволил его артикуляционный аппарат. — Это красивый обычай! Пойми и прими как должное!

— Сейчас сам примешь по самое «не хочу», аллигатор! — снова закричал Лёха и попытался вскочить со стула, одновременно стараясь высвободить руки из наручников.