Книга Вызов, страница 147 – Алексис Опсокополос

И паниковать было с чего — прямо перед моим носом из песка, с неприятным хрустом разрывая поверхность арены, появился хрустальный кол диаметром не менее тридцати сантиметров и высотой около двух метров. Он вылетел из песка невероятно быстро и так близко ко мне, что я невольно отклонил голову назад. В этот же момент за спиной тоже раздался хруст, и что-то задело мои волосы на затылке. И я сразу же догадался, что это было — такой же кол. Отклони я голову чуть сильнее, он раздробил бы мне её, да так, что ни один лекарь бы не собрал.

Это был уже перебор. И когда третий кол выскочил из земли справа от меня, оцарапав руку, я понял, что надо требовать у рефери остановки поединка. Пусть даже ради этого придётся сдаться — в такой ситуации точно не до гордости. У меня были далеко идущие планы — я собирался убежать домой, выполнить задание, окончить Кутузовку и, вообще, жить долго и счастливо в России. Погибать в польском Белостоке, защищая репутацию центра «Ост», мне не хотелось.

И пусть все присутствующие потом считали бы меня трусом, мне на это было плевать, ведь я дрался не только с Нойнером, а ещё с незнакомым могущественным магом из зала, который почти полностью лишил меня сил. Однозначно, в этой ситуации жизнь была дороже репутации курсанта Роберта Гроховски. Я собрался с духом, чтобы обратиться к рефери и попросить остановить поединок и… не смог произнести ни слова.

Горло перехватило. Дышать я ещё мог, но вот что-то сказать, к сожалению, нет. Было ли это дело рук Нойнера или загадочного мага из зала, я не знал, да и знать особо не хотел. Для меня важно было другое — я не мог объявить, что сдаюсь. А тем временем слева от меня из песка выскочил четвёртый кол. И я понял, что пятый вылетит по центру и пронзит меня насквозь. Сомневаться в этом не приходилось.

Сделать что-либо в этой ситуации я не мог. Разве что максимально отклонить назад голову, чтобы хрустальный кол не пронзил череп и не повредил мозг, да сдвинуться ещё не окаменевшей верхней частью тела левее, насколько это возможно, чтобы не зацепило сердце. Тогда был шанс, что приехавший посмотреть на финальный поединок доктор Штеблер сможет меня спасти.

Но всё это могло сработать, если пятый кол был бы такого же размера, что первые четыре. А этого мне гарантировать никто не мог. И тут мне стало совсем страшно. До такой степени страшно, что меня обуял натуральный животный ужас, как когда-то на арене в Кутузовке, когда меня тоже чуть не убили в нечестном поединке.

История повторялась, и мне это не нравилось. Меня охватила такая злость вперемешку со страхом, что казалось, вот-вот и меня разорвёт от испытываемых чувств. А Нойнер продолжал улыбаться и, как мне показалось, начал начитывать финальное заклятие. Но в этот раз его улыбку нельзя было назвать доброй, хотя улыбался он уже во весь рот — предвкушал скорую победу и триумф.

Как же это меня злило. Впрочем, «злило» было слишком мягким словом. Я испытывал настолько сильную ненависть к противнику, что был готов его натурально загрызть. Я ненавидел Нойнера всем сердцем. За то, что он нечестно вёл бой, за то, что хотел меня убить, за эту лицемерную улыбку. И моя ненависть к сопернику, перемешанная с животным страхом, вылилась в такую безумную ярость, что я забыл вообще обо всём на свете.