Книга Либеллофобия, страница 11 – Н. Мар

Поэтому и работу папа выбрал с инопланетянами. Я поёжилась в дырявом коконе.

— Как-то… жутко. Чиджи прав — ведь это мы их едим. Насекомые — наш рацион.

— А мы — их. Эзеры не брезгуют мясом пленных — больных, слабых. Непокорных. Малень…

Мама запустила в него камушком:

— Всё! Прекрати, Уитмас. Эмбер, спать сейчас же.

Я так устала, что не доплела лежанку. Рухнула рядом с папой прямо на камушки. Никогда не спала вот так, голодная и на улице. Никогда не боялась, что с неба рухнет штурмовик, сдавленный до размера мячика и весом в целую башню. И никогда не думала, что за нами придут самые настоящие вурдалаки и людоеды. Не помню как отключилась. Помню только, кто-то подтыкал мне под спину кипу тёплой паутины. Удалось ли маме сомкнуть глаз в ту ночь?

Утренние сумерки пахли гарью и тухлой рыбой. Отец сидел на верхушке дюны, закутавшись в палантин, и искал рабочие частоты, но пеленгаторы только трещали. Ни родного октавиара, ни даже карминской речи. В этом море больше не было волн.

Мы с Чиджи доедали бобовые галеты и впитывали первые карминские холода. Дневное белое солнце — Алебастро — едва пробивалось сквозь ледяной купол. Я проследила мамин взгляд в небо: за ночь вся вода с поверхности планеты поднялась вверх и застыла одним толстым мутным слоем. Где-то там примёрзла наша река. И тот неосторожный карминец, которого унесло вслед за бидоном. Первая смерть, что я видела.

Папа оживился и вскочил.

— Не пойму… чёрный дым. Местные!

Пёстрый шар катился вверх по бархану, а за ним чадило, как от пожара на свалке покрышек. Я пригляделась… Шар толкал гигантский навозник. Весь белый, он катил пёструю сферу по дюне, двигаясь задом, вниз головой. Из пасти у него валил угольно-чёрный дым.

— Бизувий, — выдохнул папа, — пустынная баржа. На них ездят местные бедуины. Дюнкеры. В этом шаре их прессованный скарб.

И верно: от комка то и дело отваливалось барахло, и пеший карминец палкой цеплял потерю и лепил на место. Ещё пятеро качались на приподнятом заду бизувия. Мы уже чуяли горючий смрад их табора. Возле шара бежала вразвалку стайка зверей с непомерно длинными клювами.

— Так себе гости, — пробормотала мама, отмахиваясь от дыма. — Эмбер, собери рюкзаки, пока еду не закоптило.

— И синдикомы спрячь от греха подальше! — папа сунул мне приборы.

Одна рация выскользнула у меня из рук. Ударилась о гальку, пискнула… и в трескучем эфире полилась чья-то речь. Я не сразу поняла, что это не карминский, и озадаченно пялилась на прибор, пока отец его не схватил.

— Эзерглёсс — язык насекомых! Их волна, что ли? Как так?

— Я ничего не делала! Он упал…

— Ты что-нибудь понимаешь, Уитмас? — спросила мама.

— Ни слова.

Но тут синдиком умолк на секунду и тем же голосом заговорил по-кармински:

«…шчеры… и мы уйдём… — я не слишком хорошо владела языком, а речь была сильно искажена акцентом. — … за каждого шчера сто… и цистерну воды».

Папа задыхался от гнева:

— Они ищут пауков! Дают вознаграждение и обещают покинуть Кармин, как только им выдадут нас всех.

— Как давно, интересно, они это транслируют? — прошептала мама, и мы посмотрели на бедуинов. — Нам как раз туда, откуда они катятся…

Встреча была неминуема.

— Чиджи, лезь ко мне на спину, — скомандовал папа и превратился. Мама закинула на себя рюкзак и последовала примеру папы, а я замешкалась.