Книга Либеллофобия, страница 174 – Н. Мар

— Ошейник, ошейник защёлкивай, твою ж мать!

Когда я, полуголая, добрела к берегу сквозь стоячую воду — она опять меня слушалась, проклятая, — Кайнорта уже скрутили. Он уже не мог превратиться, но не унимался, перейдя от агрессии к мольбам:

— Волкаш, прошу тебя! Она беременна! Её нельзя оставлять в кратере! — голос сорвался до хрипа. — Пожалуйста, помоги ей!

Его пнули в живот, оттаскивая от атамана. Ударом по голове наконец заставили замолчать и поволокли к земляркам, нарочно возя по всем осколкам. Никто, никто не имел права осуждать карминцев.

— А что, если правда? — я тряслась, пока атаман оборачивал меня в свою куртку. — А если она ждёт ребёнка? Волкаш!

— Что? Конечно, нет! Послушать величайшего враля и разбиться о стёкла, доставая труп? Всё кончено, Ула. Выдыхай.

— Я не Ула. Я Эмбер.

Волкаш сгрёб меня в объятия:

— Мои поздравления, диастимаг. Такой силы на своём веку я ещё не встречал.

— Вода не слушается. Не понимаю я её. Не понимаю!

— Нужно время. Ула… Эмбер, нужно уходить: флагман вне досягаемости, кто-то увёл его на орбиту.

— Это Ёрль. Но он ещё вернётся за богомолом. А Инфер улетел к Альде Хокс.

— В любом случае, здесь война окончена. Нужно замести следы, чтобы те, кто выжил, не явились за Бритцем.

— Что вы с ним сделаете?

— Отдадим карминцам в Гранае. Они заслужили вырвать ему крылья.

Мы спустились в землярку, и через несколько минут у реки не осталось и следа партизан. Только разгром, смерть и стёкла. Вода наполняла кратер спокойно и ровно. Как неживая.

Я тоже была неживой.

Три дня всходили солнца, шли дожди, три дня я пролежала носом к стене в землярке. Мы прибыли под Гранай, где Чпух и Баушка Мац безуспешно носили мне пить и есть. Одна с увещеваниями, другой будто ненароком оставляя на моей подушке кулёк с карминелью и роняя в ноги термос. Но карминель не лезла в горло. Воду я даже видеть не могла. Мне было никак. Жизнь балансировала на нуле, как эквилибринт:

плюс один — я стала диастимагом;

минус один — потеряла папу, который бы этому обрадовался;

плюс один — я отомстила Кайнорту Бритцу;

минус один — но убила Марраду;

плюс один — Урьюи не погибнет;

минус один — шчеры станут рабами эзеров.

Вот так.

О судьбе Кайнорта Бритца я три дня не имела понятия и даже не заикалась. «Надеюсь, его уже казнили», — повторяла и повторяла себе, впадая в тошное забытьё. И просыпаясь, первым делом пугалась этой мысли. Пыталась встать, сесть или хотя бы отвернуться от стены… тратила на это все силы и… не могла. И засыпала вновь, повторяя, что злодею, наверно, уже не больно.

Баушка Мац допытывалась, какого лешего меня гложет, но разве я могла сказать? Я и внутреннему голосу запретила облекать ответ в осмысленные фразы, ибо их значение пугало сильнее смерти. Нет, я не хотела говорить о Бритце. На третий день Баушка Мац привезла какого-то лекаря. Всё, что им удалось, это вытащить последние стеклянные занозы и влить мне по вене физраствор. Лекарь шушукался в углу, а я вдруг начала безудержно плакать и к вечеру растратила большую часть чужих стараний.

А потом вернулся Волкаш. Он сел на кровать и гладил меня по голове, распутывал волосы.

— Доктор сказал, ты не дала осмотреть себя полностью.

— Всё в порядке.

— Но ты ведь не помнишь целых полч…