Книга Сталь и пепел, страница 58 – Дмитрий Ворон

Его «тренировка» была простой до зверства. Не отработка приёмов. Выжимание. Он заставлял меня держать бревно на вытянутых руках, пока мышцы не горели огнём и не начинали отказывать. Таскал мешки с песком, пока не падал без сил. Устраивал «толкания» — упирался плечом в моё и давил всей массой, заставляя сопротивляться, искать точку опоры, использовать ноги, а не только спину.

Я не хныкал. Я молча выполнял. И внутри, под маской изнеможения, шла своя работа. Я изучал его. Его баланс, его манеру переносить вес, его слабые места — Рогар полагался на грубую силу, его движения были прямолинейны, он почти не защищал корпус, рассчитывая сокрушить противника первым ударом.

На третью «тренировку», когда мы снова устроили толкание, он, пытаясь задавить меня, слегка потерял равновесие. Не ошибка даже — микроскопический перевес. И этого было достаточно.

Мой собственный опыт диктовал десяток способов использовать это: бросок через бедро, подсечка, рычаг. Но я не сделал ничего из этого. Вместо этого я просто резко убрал своё сопротивление и отшатнулся, как будто не удержал, и грузно сел на землю, изображая полное истощение.

Рогар, не ожидавший такого, чуток качнулся вперёд, но устоял. Он смотрел на меня, сидящего в грязи, и в его глазах мелькнуло разочарование, смешанное с привычным презрением.

— Слабак, — буркнул он. — Ладно, хватит на сегодня. Иди, зализывай синяки.

Я поднялся, отряхиваясь, и ушёл, скрывая улыбку. Он увидел то, что должен был увидеть: новичка, который едва тянет базовые силовые упражнения. Он не увидел расчёт, контроль и железное владение телом, которое позволило мне имитировать падение так убедительно.

Это и была моя тренировка с Рогаром. Не учиться у него. Тренировать контроль. Учиться скрывать свои истинные возможности за завесой посредственности. Каждый раз, выполняя его идиотские, изматывающие упражнения, я на самом деле отрабатывал два навыка: переносить экстремальные нагрузки в этом ещё не окрепшем теле и не сорваться, не показать свою настоящую технику.

Я стал губкой для знаний Совы и Крота. И тенью для Рогара — тенью, которая лишь имитирует усилия, припасая настоящую силу для момента, когда её нельзя будет скрыть.

Коршун наблюдал. Молча. Его единственный глаз скользил по мне, когда я, вернувшись с «тренировки» у Рогара, весь в грязи и мышечной дрожи, садился в угол и закрывал глаза, тренируя слух. Видел, как я мог часами сидеть с Кротом, разглядывая клочок земли. Он ничего не говорил. Но однажды, когда я мимоходом поправил соскользнувшую со стойки тетиву лука, положив её именно тем движением, которое минимально вредит натяжению, его взгляд на мгновение задержался на моих руках. Всего на мгновение. Потом он отвёл глаза.

Это был знак. Он что-то начал подозревать. Но подозревать — не значит знать. И пока он только наблюдал, у меня было время.

Синтез продолжался. Я брал «слоистое» восприятие Совы и остроту собственного слуха. Навыки чтения земли от Крота накладывал на свою наблюдательность. А силу и выносливость, которые по-настоящему ковались в моих ночных, уже гораздо более интенсивных тренировках (теперь у меня было больше пищи и относительная безопасность), я тщательно маскировал под результатами каторжного труда у Рогара.

Я всё ещё не был разведчиком в глазах Коршуна. Но я переставал быть обузой. Я становился тихим, исполнительным новичком, который странно быстро учится одним вещам и подозрительно безнадёжен в других.