Книга Сталь и пепел, страница 69 – Дмитрий Ворон

— Хуже, чем у медведя, — ворчал он, но в его тоне я слышал странное удовлетворение. — Но медведя не научишь. А тебя — можно.

После алфавита пошли слоги, потом простейшие слова: «хлеб», «вода», «лес», «враг». Гелла не объяснял грамматику. Он вбивал шаблоны. Целые фразы, которые могли пригодиться: «Приказ выполнен», «Следов не обнаружено», «Доложу по прибытии». Он заставлял меня писать их с закрытыми глазами, под диктовку, в темноте, на ощупь — чтобы навык был в мышцах, а не только в голове.

— В бою света может не быть, — бурчал он. — А донесение написать надо будет.

Параллельно с вечерами у Геллы шла основная, физическая тренировка. Теперь она обрела новое качество — осознанность. Каждое действие я старался сопровождать внутренней речью, названием мышц, расчётом угла. Я не просто бежал с утяжелением. Я мысленно составлял отчёт об этом беге: «Маршрут: от дуба до ручья. Дистанция: 500 шагов. Состояние грунта: влажный, скользкий. Пульс: высокий, ровный». Я тренировал не только тело, но и внутреннего писаря, который должен был уметь чётко формулировать любые данные.

Сова заметил это раньше других. Однажды после изматывающего многочасового наблюдения за дорогой, когда мы, затекшие и продрогшие, возвращались в лагерь, он вдруг сказал, не глядя на меня:

— Ты не просто смотришь. Ты… записываешь. Внутри. Видно.

Я насторожился. Была ли это угроза? Наблюдение?

— Так надёжнее, — уклончиво ответил я.

— Надёжнее, — согласился он, и в его голосе не было насмешки. Была констатация факта. Сова, чьё восприятие было иным, видел мир тоже как набор данных. Просто его данные были светом, тенью, звуком. Мои — постепенно становились и словами.

Прошло около двух недель с начала моих тайных уроков. Ночь выдалась особенно тёмной и ветреной. Я только вернулся от Геллы (сегодня мы разбирали штабные сокращения в приказах) и готовился к своему ночному «кроссу», когда у входа в барак, в глубокой тени, замерла высокая, худая фигура. Сова.

Он не спал. Казалось, он никогда по-настоящему не спит, а лишь прикрывает свои прозрачные глаза.

— Выходи, — сказал он тихо, почти беззвучно, и растворился в темноте.

Я, подавив первичный импульс осторожности, последовал за ним. Он привёл меня не на плац, не в лес, а за дальний склад амуниции, где ветер выл в щелях, и никто не появлялся после отбоя. Там он остановился, повернулся ко мне. Его лицо в слабом свете звёзд было бледным и серьёзным.

— За тех крестьян, — начал он прямо, без предисловий. — За ту деревню. Спасибо.

Я молчал, ожидая продолжения. Благодарность здесь не была в ходу.

— У меня там родня, — добавил он, и в его ровном голосе впервые прозвучала трещинка. Не эмоция. Просто факт, который резал. — Двоюродная сестра. С семьёй. Если бы не ты… они были бы следующими.

Теперь я понимал. Его необычная внимательность ко мне последние дни, его молчаливое одобрение моих «методов» — всё это имело корень. Я, сам того не зная, стал его личным должником. Не в долгах или услугах. В чём-то более важном.

— Я не знал, — сказал я честно.

— Я знаю. Оттого и говорю. — Он помолчал, вслушиваясь в ночь, будто проверяя, не несёт ли ветер чужих ушей. — Коршун… он не плохой командир. Старая гончая. Нюх есть, зубы целы. Но…

Сова искал слова. Он был человеком действия, а не разговоров.